Солнце, пробившееся сквозь неплотно задернутые шторы, нарисовало на кухонном столе золотой прямоугольник. Ольга провела по нему пальцем, будто стирая пыль с драгоценности. В этом прямоугольнике тепла помещалось всё её предвкушение: шум прибоя, соленый воздух, крики чаек и полная, абсолютная свобода от кастрюль, будильников и чужих ожиданий. Она взяла свою любимую кружку – старую, с крошечным сколом у ручки, но именно поэтому родную, – и сделала глоток остывающего кофе. На столе лежал глянцевый проспект турагентства, открытый на странице с фотографией лазурного берега. Десять дней. Всего десять дней, которые она выторговала у жизни, у работы, у самой себя. Впервые за пятнадцать лет.
Кот Мурзик, серая бесформенная тучка, запрыгнул на колени, требовательно боднул головой её руку.
– И ты тоже хочешь, да? На море? – прошептала Ольга, зарываясь пальцами в густую шерсть. – Там рыбы много, Мурзик. Она сама из воды выпрыгивает, прямо в лапы.
Кот замурчал, как исправный маленький трактор. Ему было всё равно, куда ехать, лишь бы хозяйка была рядом и чесала за ухом. А Ольге было не всё равно. Этот отпуск был не просто поездкой. Это был манифест. Заявление Вселенной о том, что она, Ольга Смирнова, сорока трех лет, всё ещё существует как отдельная личность, а не как приложение к мужу, сыну-студенту и свекрови Светлане Петровне.
Ключ в замке повернулся. Сергей. Он всегда приходил с работы с одним и тем же звуком – усталым, тяжелым, будто не ключ поворачивал, а сдвигал каменную плиту. Ольга быстро убрала проспект в ящик стола. Не то чтобы это был секрет, они всё обсудили, но ей хотелось сохранить это ощущение своего, личного, нетронутого.
– Привет, – он прошел на кухню, бросив портфель на стул. От него пахло городом: выхлопными газами, офисной пылью и чем-то ещё, неуловимо чужим.
– Привет. Устал? Ужин греть?
– Да подождёт ужин, – он сел напротив, потёр виски. – Я от мамы. Заезжал по пути.
Сердце у Ольги сделало неприятный кульбит. Просто так к Светлане Петровне её муж не заезжал. «Просто так» всегда имело последствия, обычно в виде незапланированных работ, срочных покупок или моральных терзаний на тему «недостаточной сыновьей любви».
– Что-то случилось? – спросила она как можно ровнее.
Сергей посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Взглядом человека, который подбирает слова, чтобы сообщить плохую новость максимально безболезненно для себя.
– Оль, тут такое дело… В общем, мама сказала, что твой отпуск подождёт, мы едем к ней копать картошку.
Тишина, повисшая на кухне, стала плотной, как вата. Золотой прямоугольник солнца сполз со стола на пол, потускнел. Даже Мурзик перестал мурчать. Ольга медленно поставила свою кружку на стол. Очень медленно, чтобы не разбить, не расплескать остатки кофе и остатки своего самообладания.
– Что, прости? Я не расслышала.
– Ну что ты как маленькая? – начал раздражаться Сергей, почувствовав её сопротивление. – Картошку копать. В эти выходные и на следующей неделе. Погода, говорит, самая та. Потом дожди зарядят – всё сгниёт.
Ольга смотрела на него и не узнавала. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Это был тот самый Сергей, который двадцать лет назад убедил её, что пышное свадебное платье – это мещанство, и лучше купить практичный костюм, «чтобы потом носить можно было». Тот самый, который решил, что её мечта пойти на курсы флористики – «глупости и трата денег», ведь лучше купить новый комплект резины для машины. И вот теперь он, взрослый пятидесятилетний мужчина, сидел перед ней и транслировал волю своей мамы, как будто это был приказ генерала.
– Серёжа, – сказала она тихо, но каждое слово звенело, как натянутая струна. – У меня билет. Куплен. Поезд в субботу утром. У меня отпуск. Единственный за много лет. Мы это обсуждали.
– Ну и что, что билет? Сдать можно, не велика потеря. Оль, ты пойми, это же мама! Ей одной тяжело. У неё спина больная, давление скачет. Кто ей поможет, если не мы?
– У неё есть ещё дочь, твоя сестра Вера, которая живёт в соседнем городе и у которой нет ни огорода, ни больной спины. У неё есть сосед дядя Коля, которому она может заплатить, и он выкопает всю эту картошку за один день. Но она звонит тебе. Почему?
– Потому что я сын! – вскинулся он. – И потому что она знает, что на тебя можно положиться! Вера – профурсетка, у неё вечно маникюр и дела. А ты… ты же у меня другая. Понимающая.
«Понимающая». Это слово было ключом ко всем клеткам, в которые она сама себя запирала годами. Понимающая, что мужу нужно новое кресло, а её пальто ещё сезон поносит. Понимающая, что сыну нужен мощный компьютер для учёбы, а её старенький ноутбук, который виснет каждые полчаса, – это не так уж и важно. Понимающая, что свекрови нужно помочь, даже если это рушит твои собственные, выстраданные планы.
– Нет, Серёжа, – она покачала головой. – Я больше не понимающая. Я устала.
– Ой, началось, – он махнул рукой. – Устала она. А я не устал, по-твоему? Я на работе пашу с утра до ночи! А тут всего-то недельку на свежем воздухе поработать. И для здоровья полезно, и матери приятно. Мы всегда так делали.
– Вот именно. Всегда. И всегда я молчала. Помнишь, три года назад мы должны были поехать на юбилей к моей маме? Но у Светланы Петровны внезапно сломался забор, и мы все выходные его чинили. А пять лет назад, когда я хотела пойти на встречу выпускников, первую за двадцать лет? Но у твоей мамы нужно было переклеить обои в коридоре. Всегда находилось что-то важнее моих желаний. Всегда.
– Ты сравниваешь какие-то гулянки с реальной помощью! Это эгоизм, Оля!
– Эгоизм? – она невесело усмехнулась. – Эгоизм – это считать, что жизнь другого человека, его время и его мечты – это ресурс, который можно использовать по своему усмотрению. Твоя мама – прекрасный манипулятор, а ты – её верный проводник. Она даже не мне позвонила. Она позвонила тебе, потому что знала, что ты придёшь и вывалишь это на меня как свершившийся факт.
Телефон на столе завибрировал. На экране высветилось: «Мама». Сергей схватил его, как спасательный круг.
– Алло, мам. Да… Да, я сказал ей. Ну… она что-то не в восторге. Дай я ей трубку дам, ты сама с ней поговори.
Он протянул ей телефон. Ольга смотрела на аппарат в его руке, как на змею. Она знала, что сейчас услышит. Ласковый, вкрадчивый голос Светланы Петровны, который начнёт с жалоб на здоровье, плавно перейдёт к сетованиям на неблагодарных детей и тяжёлую женскую долю, а закончит приторно-сладким: «Олечка, ну на кого же мне ещё надеяться, кроме как на тебя, золотая моя?»
– Я не буду с ней говорить, – отрезала Ольга.
– Почему это? – опешил Сергей.
– Потому что я всё уже сказала тебе. А ты её сын. Если ты считаешь, что твоя главная задача в жизни – копать её картошку, пожалуйста. Езжай. Лопата в кладовке.
– То есть как это – «езжай»? Один?
– А почему нет? Ты же мужчина, сильный. Или без меня картошка из земли не полезет?
Сергей растерянно смотрел то на телефон, то на жену. В его вселенной такой сценарий не был предусмотрен. Ольга всегда сдавалась. После недолгого сопротивления, вздохов и уговоров, она шла собирать старые спортивные штаны, резиновые сапоги и аптечку для свекрови. Но сейчас что-то сломалось. В её глазах он видел не привычную уступчивость, а холодную, спокойную сталь.
Он что-то пробормотал в трубку, отключился и бросил телефон на стол.
– Значит, так, да? Выбираешь море вместо семьи?
– Я выбираю себя, Серёжа. Впервые за долгие годы. Я выбираю своё право на отдых. Право, которое я честно заработала.
Вечер прошёл в гнетущем молчании. Ужин, который он всё-таки съел, казался безвкусным. Телевизор бормотал что-то неинтересное. Ольга молча мыла посуду, а Сергей сидел на диване, уставившись в одну точку. Он был обижен. Он искренне не понимал, что происходит. В его картине мира жена должна была войти в положение, понять и уступить. А она взбунтовалась. Из-за какой-то поездки!
Ночью Ольга долго не могла уснуть. Она лежала и слушала ровное дыхание мужа рядом. Любит ли он её? Наверное, да. Своей, особенной, привычной любовью. Как любят удобное кресло или старый, но надёжный автомобиль. Вещь, которая всегда под рукой, не подведёт, выполнит свою функцию. А она устала быть функцией. Она хотела быть женщиной. Живой, с желаниями, с маленькими капризами и большой мечтой о море.
Утром он попытался зайти с другого фланга. Принёс ей кофе в постель, чего не делал уже лет десять. Сел на край кровати.
– Оленька, ну давай не будем ссориться. Я понимаю, ты устала, замоталась. Ну съездим мы к маме, быстренько всё сделаем. Я обещаю, вкалывать буду за двоих! А потом, осенью, возьмём отпуск и поедем куда захочешь. Хочешь – в Турцию, на всё включено. А?
Он улыбался своей обезоруживающей улыбкой, которая всегда работала. Но сегодня она увидела в ней не обаяние, а лишь очередную уловку.
– Осенью? – переспросила она. – А что нам помешает осенью? У твоей мамы поспеет урожай тыквы? Или нужно будет белить потолки? Или просто у тебя не будет настроения? Серёжа, мы это уже проходили. Твоё «потом» никогда не наступает.
Она встала, взяла чашку и ушла на кухню. Он остался сидеть на кровати, раздавленный и злой. План не сработал.
Всю неделю они почти не разговаривали. Общались записками на холодильнике и короткими фразами: «Хлеб купи», «Мусор вынеси». Ольга методично готовилась к отъезду. Она постирала и погладила летние платья, купила новый купальник – ярко-синий, цвета того самого моря с картинки. Собрала небольшую аптечку. Сходила в парикмахерскую. Каждый этот шаг был для неё актом самоутверждения. Она не просто собирала чемодан, она строила баррикаду вокруг своего личного пространства.
Сергей наблюдал за этими приготовлениями с мрачным неодобрением. Он демонстративно чистил и складывал в ящик походные ботинки, проверял перчатки. По вечерам он громко разговаривал по телефону с мамой, так, чтобы Ольга слышала каждое слово: «Да, мам, не переживай, приедем. Да, всё выкопаем. Да, Оля тоже… немного приболела, но, думаю, к выходным оправится».
Это была ложь. Наглая, беспардонная ложь, рассчитанная на то, что ей станет стыдно, и она сдастся. Но ей не было стыдно. Ей было горько и холодно.
В пятницу вечером, накануне отъезда, он поставил у порога два больших рюкзака, набитых вещами для дачи. Это был его последний ультиматум.
– Я завтра в семь утра выезжаю, – бросил он, не глядя на неё. – Надеюсь, твой чемодан к этому времени превратится в тыкву.
Ольга ничего не ответила. Она просто пошла в комнату и закрыла за собой дверь. Ночью она снова почти не спала. В голове роились сомнения. А может, он прав? Может, это действительно эгоизм? Бросить всё, мужа, свекровь… Но потом она вспоминала серое, уставшее лицо в зеркале, вспоминала годы, прожитые в режиме «понимания», и решимость возвращалась.
В шесть утра её разбудил будильник. Она быстро оделась, умылась. На кухне уже гремел чайником Сергей. Он был одет в походное, на лице – маска оскорблённой добродетели. Ольга молча приготовила себе бутерброд, налила чай. Её маленький чемоданчик стоял в коридоре. Он выглядел таким одиноким и неуместным рядом с его огромными баулами.
– Ну что, надумала? – спросил он, когда часы показали без десяти семь.
– Да, – спокойно ответила она. – Я надумала.
Она допила чай, сполоснула кружку. Подошла к нему. Он смотрел выжидающе, уже готовый снисходительно улыбнуться.
– Я уезжаю, Серёжа. Как и планировала. Вот ключи от квартиры, на всякий случай. Продукты в холодильнике есть. Кота не забывай кормить.
Она протянула ему связку ключей. Он смотрел на них, как на какую-то диковинку.
– Ты… ты серьёзно? – в его голосе прозвучало неподдельное изумление. Он до последнего не верил.
– Абсолютно. Я желаю тебе ударного урожая. Передавай привет Светлане Петровне. Скажи, что я желаю ей крепкого здоровья. И поменьше сажать картошки.
Она надела лёгкую куртку, подхватила чемодан и открыла входную дверь.
– Оля, постой! – крикнул он ей в спину. – Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Ты рушишь семью!
Она обернулась в дверях.
– Нет, Серёжа. Семью рушит не мой отпуск. Её рушит неуважение. Когда один человек в семье превращается в обслуживающий персонал для другого – это уже не семья. Это что-то другое. И я в этом больше участвовать не хочу.
Она вышла и закрыла за собой дверь. Мягко, без хлопка.
На вокзале было шумно и суетливо. Но Ольга впервые за много дней чувствовала себя абсолютно спокойной. Она нашла свой вагон, своё место у окна. Поезд тронулся, и городские пейзажи поплыли назад. Она смотрела на мелькающие дома, деревья, поля и чувствовала, как с каждым километром с её плеч спадает невидимый, но тяжёлый груз.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Ты пожалеешь».
Она не ответила. Выключила звук и убрала телефон в сумку.
Через полтора дня она стояла на берегу. Море было именно таким, как на картинке в проспекте – огромное, синее, дышащее. Ветер трепал её волосы, а в воздухе пахло солью и свободой. Она сняла босоножки и шагнула на мокрый песок. Прохладная вода коснулась её ног, и по телу пробежала дрожь – не от холода, а от счастья. Она рассмеялась. Громко, свободно, так, как не смеялась уже очень-очень давно.
Вечером она сидела в маленьком прибрежном кафе, пила терпкое вино и смотрела на закат. Телефон она включила только сейчас. Десять пропущенных от Сергея. Несколько гневных сообщений. И одно, последнее, написанное час назад: «Как ты доехала?»
Она немного подумала и набрала короткий ответ: «Хорошо. Тут очень красиво».
Она не знала, что будет, когда она вернётся. Возможно, их ждёт серьёзный разговор. Возможно, ничего уже не будет, как прежде. Но сейчас, глядя на солнце, тонущее в море, она точно знала одно: этот отпуск ничего не разрушил. Он, наоборот, начал что-то строить. Новую её. Ту, которая больше не позволит, чтобы её мечты ждали, пока кто-то выкопает свою картошку.