(рассказ основан на реальной истории)
Тамара Ивановна резала салат так, словно рубила дрова — чётко, методично, с нажимом. Вера сидела напротив и чувствовала, как каждый удар ножа по разделочной доске отдаётся в висках. Отец молча листал газету, хотя Вера знала: он не читает, просто делает вид, да и читать там, честно говоря, было нечего. Максим развалился на диване, уткнувшись в телефон, но ухмылка на его лице говорила, что он не пропускает ни слова.
— Ну что, познакомишь нас наконец? — Тамара Ивановна отложила нож и вытерла руки о фартук. — Или так и будем гадать, кто этот твой принц?
Вера сглотнула.
— Мама, я же говорила. Алексей сегодня приедет. С минуты на минуту.
— А-а, Алексей, — протянул Максим, не поднимая глаз от экрана. — Тот самый, что с двумя детьми?
— Макс…
— Что Макс? — Он наконец посмотрел на сестру, и в его взгляде читалось что-то хищное. — Я что-то не то сказал? Дети же есть?
Дверной звонок прозвучал как выстрел. Вера вскочила так резко, что чуть не опрокинула стул. Григорий Петрович наконец отложил газету и медленно поднялся со стула, расправляя плечи. Тамара Ивановна сняла фартук, пригладила волосы и натянула на лицо улыбку — вежливую, холодную, как первый лёд на луже.
Алексей стоял на пороге с букетом хризантем и бутылкой вина. Он был в рубашке, выглаженной до идеального состояния, джинсы без единого пятнышка, ботинки начищены. Вера видела: он старался. И от этого становилось ещё страшнее.
— Здравствуйте, — Алексей протянул цветы Тамаре Ивановне. — Очень приятно наконец познакомиться.
— Проходите, проходите, — мать приняла букет, даже не понюхав. — Вера столько о вас рассказывала.
— Надеюсь, хорошее, — улыбнулся Алексей, но улыбка вышла натянутой.
— Разное, — буркнул Максим из-за дивана.
Ужин начался тихо. Слишком тихо. Вилки позвякивали о тарелки, кто-то кашлянул, Григорий Петрович налил всем водки, чокнулись вяло, без тостов. Вера украдкой смотрела на Алексея — он ел аккуратно, отвечал на дежурные вопросы о работе, погоде, пробках на дорогах. Всё было правильно. Всё было ужасно.
— А дети ваши где? — вдруг спросила Тамара Ивановна, и Вера почувствовала, как внутри всё сжалось.
— У бабушки, — ответил Алексей. — Мише восемь, Кате пять. Хорошие ребята.
— Конечно, хорошие, — кивнула мать. — Все дети хорошие, когда не твои.
Григорий Петрович хмыкнул в бороду. Максим откровенно усмехнулся.
— Мам, — Вера сжала ладони под столом так, что побелели костяшки. — Не надо.
— Что не надо? Я ж ничего такого. Просто говорю — дети это ответственность. Особенно чужие.
— Они не чужие для меня, — Алексей положил вилку. Голос ровный, но Вера услышала напряжение. — Они мои.
— Ну да, ваши, — Тамара Ивановна наклонилась вперёд, и в её глазах появился этот блеск — учительский, неумолимый. — А для Веры? Она вам что, няня? Она молодая, красивая, у неё вся жизнь впереди. Зачем ей этот... прицеп?
— Мама!
— А что мама? — Максим наконец отложил телефон и развернулся к столу всем корпусом. — Ты думаешь, мы не понимаем, что происходит? Тебе двадцать семь. Ему тридцать пять, развод, двое детей, бывшая жена где-то летает. Удобно, правда? Готовая семья, только вот кто в ней лишний?
— Максим, заткнись сейчас же! — Вера вскочила, стул с грохотом упал назад.
— Вера, сядь, — тихо сказал отец. Это был первый раз за вечер, когда он заговорил, и все замолчали. Григорий Петрович посмотрел на Алексея долгим, тяжёлым взглядом. — Алексей, вы вроде как взрослый мужик. Скажите честно: зачем вам моя дочь?
— Я её люблю.
— Любовь, — отец усмехнулся. — Любовь это когда в двадцать. Когда ветер в голове и весь мир впереди. А в тридцать пять любовь — это расчёт, в-первую очередь. Когда надо, чтоб кто-то готовил, стирал, с детьми сидел, пока ты на работе.
— Пап, ты серьёзно? — Вера схватилась за край стола.
— Я серьёзно. Очень серьёзно. — Григорий Петрович налил себе ещё водки, выпил залпом. — Мы тебя не для того растили, на институт деньги тратили, чтоб ты теперь памперсы чужим детям меняла.
— Гриша, ну что ты такое говоришь, — впервые Тамара Ивановна изобразила смущение, но Вера видела: мать довольна. — Алексей, мы ничего против вас не имеем лично. Просто поймите: мы переживаем за дочь. Она всю молодость свою загубит, воспитывая ваших детей. А потом, не дай бог, у вас ещё свой ребёнок родится — вообще всё, света белого не увидит никогда.
Алексей побледнел. Вера видела, как дрожат его руки, как он сжимает кулаки под столом.
— Я понял, — он встал. — Спасибо за ужин. Вера, ты со мной или остаёшься?
— Нет, — она схватила сумку. — Я ухожу с тобой.
— Вера! — Тамара Ивановна тоже вскочила. — Ты хоть понимаешь, что делаешь?
— Лучше, чем вы.
Дверь хлопнула. В подъезде пахло кошками и сыростью. Алексей прислонился к стене, закрыл лицо ладонями. Вера обняла его, чувствуя, как колотится его сердце.
— Прости, — прошептала она. — Прости их, они не...
— Они правы.
— Что?
Алексей опустил руки, посмотрел на неё. В его глазах было что-то страшное — пустота, усталость, безнадёжность.
— Они правы, Вера. Ты действительно похоронишь свою молодость. Ты будешь вытирать жопы и сопли моим детям, решать их проблемы, ругаться с их учителями. А потом, лет через десять, когда они вырастут и съедут, ты посмотришь в зеркало и не узнаешь себя. И спросишь: а где я? Где та Вера, что хотела путешествовать, учиться, жить?
— Не говори так.
— Я устал, понимаешь? — Он провёл ладонью по лицу. — Устал доказывать твоей семье, что я не урод. Устал чувствовать себя виноватым за то, что у меня есть дети. Устал притворяться, что всё нормально, когда твоя мать смотрит на меня как на... на неудачника с багажом.
— Алексей, я не...
— Тебе нужно подумать, — он поцеловал её в лоб. — Серьёзно подумать. Не надо сейчас ничего решать. Просто подумай.
Он ушёл. Вера стояла в подъезде, слушая, как затихают его шаги, и не могла пошевелиться. Где-то наверху хлопнула дверь, зазвучал голос матери:
— Вера! Ты там что, замёрзла? Поднимайся!
Она не поднялась. Она вышла на улицу, поймала такси и поехала домой — в свою маленькую однушку на окраине, где было тихо, пусто и холодно.
***
Следующая неделя была похожа на пытку. Мать звонила каждый день — утром, днём, вечером. Говорила мягко, заботливо, но каждое слово было пропитано ядом.
— Верочка, я не хочу тебя расстраивать. Просто подумай: а что, если он через год найдёт ещё одну? Моложе, без запросов? Что ты будешь делать?
— Мам, хватит.
— А ты посчитала, сколько денег уходит на двоих детей? Одежда, еда, школа, кружки. У вас на себя ничего не останется. Ты будешь ходить в обносках, экономить на всём. Это жизнь?
— Мам, я кладу трубку.
— Клади, клади. Только потом не говори, что я тебя не предупреждала.
В пятницу за Верой в офисе заехала Ольга — старшая сестра, образцовая жена и мать. Они сидели в кафе, Ольга пила латте и говорила спокойно, рассудительно, по-сестрински.
— Вер, я же прошла через это. Я знаю, каково это — любить. Но любовь, знаешь, она проходит. Остаётся быт. А быт не то что с чужими, со своими детьми — это ад. Ты будешь вкалывать, а они всё равно будут помнить только маму. Настоящую. Ты им никто.
— Оля, я не собираюсь...
— Замещать? — Ольга усмехнулась. — Вера, ты же понимаешь: ты и так будешь замещать. Просто потому что рядом. Дети — они будут сравнивать тебя с матерью, всегда. И ты всегда будешь не дотягивать. А потом у вас родится свой ребёнок, и ты поймёшь, что любить чужих детей так же, как своего, невозможно. И будешь мучиться от чувства вины.
Вера смотрела в окно, на осенний дождь, размывающий контуры города. Где-то там, на другом конце города, Алексей встречал Мишу из школы, а потом они ехали и забирали Катю из садика. Где-то там у них была жизнь, в которую она пока не вписалась.
— Я не хочу бросать его, — тихо сказала Вера.
— Тогда будь готова бросить себя.
Вечером Вера приехала к Алексею. Дети уже спали. Они сидели на кухне, пили чай, и молчание между ними было таким тяжёлым, что Вера боялась пошевелиться.
— Как дела? — спросил Алексей.
— Мама звонит каждый день.
— И что говорит?
— Что я дура.
Он усмехнулся, но глаза остались грустными.
— Может, она права.
— Не говори так, — Вера протянула руку через стол, накрыла его ладонь. — Алексей, я люблю тебя.
— Я тоже. Но любовь — это не всё. Есть ещё реальность. Твоя семья никогда не примет меня. Они всегда будут давить на тебя, убеждать, что ты совершаешь ошибку. Ты выдержишь?
— Не знаю.
Честность прозвучала как приговор. Алексей кивнул, отвёл взгляд.
— По крайней мере, ты не врёшь.
— А ты бы хотел, чтоб я врала?
— Нет. Но было бы легче.
Они просидели так до часу ночи, держась за руки, говоря о всяких мелочах — о работе, погоде, новом фильме. О чём угодно, лишь бы не о главном. Когда Вера уезжала, Алексей обнял её на пороге и прошептал:
— Если захочешь уйти — уходи. Я не буду держать. Не хочу, чтоб ты оставалась из жалости.
— Это не жалость.
— Тогда что?
Она не ответила.
***
В субботу Алексей пригласил Веру провести день с ними — с детьми. Миша встретил её настороженно, Катя — с любопытством. Они пошли в парк, катались на каруселях, ели мороженое, хотя было уже холодно. Уже дома, Катя залезла к Вере на колени и попросила почитать сказку. Миша молча протянул свой альбом с рисунками — там были драконы, роботы, космические корабли. И одна странная картинка: дом, мама, папа, двое детей. И сбоку, отдельно, девочка с длинными волосами.
— Это кто? — спросила Вера.
— Не знаю, — пожал плечами Миша. — Может, ты.
Вечером они пекли печенье. Кухня превратилась во что-то невообразимое — мука на полу, на столе, на одежде. Катя смеялась, Миша старательно вырезал формочками звёздочки, Алексей фотографировал их на телефон. Вера стояла у плиты, помешивала молоко для какао и думала: вот оно. Это и есть та самая жизнь, про которую говорила мать. Обычная, простая, без романтики. Мука в волосах, усталость в ногах, детские голоса, требующие внимания. И почему-то было хорошо. Страшно, но хорошо.
Когда дети наконец заснули, Вера заперлась в ванной и расплакалась. Тихо, чтобы никто не услышал. Плакала от страха, от усталости, от осознания того, что её жизнь больше никогда не будет прежней. И не от того, что это плохо. А от того, что она не знала, справится ли.
Алексей постучал в дверь.
— Вера? Ты там как?
— Нормально.
— Открой.
Она открыла. Он увидел её красные глаза и обнял, не спрашивая ни о чём. Они стояли так посреди коридора, и Вера чувствовала, как его сердце бьётся в такт её сердцу.
— Я боюсь, — прошептала она.
— Я тоже.
— Я не знаю, справлюсь ли.
— Никто не знает. Это нормально.
— Моя семья будет меня доставать до конца жизни.
— Знаю.
— И ты это выдержишь?
— Если ты рядом — да.
Она посмотрела на него — уставшего, с синяками под глазами, с мукой на щеке. Посмотрела и подумала: а он-то выдержит? Выдержит ли её сомнения, её слёзы, её семью, вечно торчащую между ними?
— Мне нужно время подумать, — сказала Вера.
Алексей замер.
— Сколько?
— Не знаю.
Он кивнул, отпустил её.
— Хорошо.
Вера уехала той же ночью. Две недели она не брала трубку — ни от Алексея, ни от матери, ни от сестры. Ходила на работу, возвращалась домой, ложилась спать. Жила как автомат. Несколько раз порывалась написать ему, но так и не решалась. О чём писать? «Прости, я трусиха»? Или «прости, я пока не готова»? Или «прости, но твоя жизнь слишком сложная для меня»?
На третьей неделе ей позвонила Тамара Ивановна.
— Вера, хватит дуться. Приезжай, поговорим нормально.
— Не хочу.
— Вера, я твоя мать. Я имею право знать, что с тобой.
— Ты имеешь право заткнуться и не лезть в мою жизнь, — Вера даже сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
— Ты что, серьёзно? После всего, что мы для тебя сделали?
— Всего, что вы сделали? Мам, вы вырастили меня. Спасибо. Но это не значит, что теперь вы можете управлять моей жизнью.
— Мы не управляем! Мы предостерегаем!
— Нет. Вы манипулируете. И я устала.
Она бросила трубку. Руки дрожали. Внутри было одновременно страшно и легко — как после прыжка с высоты.
***
Через два дня Вера написала Алексею: «Можем встретиться?»
Он ответил сразу: «Конечно. Где?»
«В парке. У твоего дома.».
Алексей пришёл раньше. Стоял у фонтана, руки в карманах, смотрел на воду. Вера увидела его издалека и остановилась. Он похудел. Или просто выглядел уставшим — плечи опущены, взгляд потухший. Она подошла, он обернулся, и на его лице мелькнуло что-то — надежда, страх, облегчение.
— Привет, — сказала Вера.
— Привет.
Они сели на лавочку. Молчали. Осенний ветер гнал листья по дорожкам, где-то вдалеке смеялись дети. Обычный осенний день. Обычная жизнь.
— Я думала, — начала Вера. — Много думала. О нас. О детях. О моей семье.
— И?
— И я боюсь. Мне страшно, Алексей. Страшно, что не справлюсь. Страшно, что через пять лет посмотрю в зеркало и не узнаю себя. Страшно, что моя мать будет звонить каждый день и напоминать, какая я дура. Страшно, что дети меня не примут. Страшно, что...
Голос сорвался. Алексей взял её за руку.
— Вера, я не хочу, чтоб ты делала это ради меня. Или из чувства долга. Если ты останешься, то только потому, что сама этого хочешь. По-настоящему.
— А если я не знаю, чего хочу?
— Тогда уходи. — Он сжал её пальцы, но в голосе не было злости. Только усталость. — Серьёзно. Я не держу тебя. Я не буду умолять, не буду обещать, что всё будет легко. Потому что не будет. Это будет тяжело. Очень тяжело. И если ты сейчас уйдёшь, я пойму. Честное слово.
Вера смотрела на их сплетённые пальцы. На его руку — большую, тёплую, мозолистую. На свою — маленькую, холодную, дрожащую. Она думала о матери, о сестре, об их словах. О том, что они правы — она действительно похоронит молодость, действительно будет вкалывать, экономить, жертвовать. О том, что впереди годы борьбы — с детьми, с семьёй, с собой.
И о том, что если она сейчас уйдёт, то всю жизнь будет думать: а что, если?
— Я не знаю, что будет, — тихо сказала Вера. — Не знаю, справлюсь ли. Не знаю, хватит ли у меня сил. Но я хочу попробовать.
Алексей посмотрел на неё. Долго, внимательно, будто пытался понять, врёт ли она. Потом медленно кивнул.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Хорошо. Попробуем.
Они сидели на лавочке, держась за руки, и молчали. Ветер гнал листья, дети смеялись, где-то вдалеке лаяла собака. Обычный день. Обычная жизнь. Без гарантий, без обещаний. Только выбор — остаться или уйти.
Вера выбрала остаться.
***
Через месяц они с Мишей и Катей стояли в магазине игрушек. Миша долго выбирал конструктор, Катя требовала куклу. Вера устала, хотелось домой, выпить чаю, лечь на диван. Обычная, бытовая усталость. Почти привычная.
— А ты останешься? — вдруг спросил Миша, не поднимая глаз от коробки с роботом.
Вера замерла.
— Что?
— Ну, ты останешься с нами? Или уйдёшь, как мама?
Катя перестала тормошить куклу и уставилась на Веру. В её глазах был вопрос — детский, прямой, безжалостный.
Вера присела рядом с Мишей.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но сегодня я здесь.
— А завтра?
— Завтра тоже постараюсь быть.
Миша кивнул, как будто этого ответа было достаточно. Катя вернулась к кукле. Вера выпрямилась, потянулась за телефоном — на экране высветилось «Мама». Она посмотрела на звонок, на детей, на витрины с игрушками. И сбросила вызов.
Не заблокировала. Просто сбросила.
Потом будут другие звонки, другие разговоры. Будут слёзы, упрёки, попытки вернуть всё на круги своя. Будут бессонные ночи, детские болезни, школьные собрания, первые двойки и первые драки. Будет быт — тяжёлый, изматывающий, без романтики.
Но это будет потом.
А сегодня она здесь. В магазине игрушек, с двумя детьми, которые смотрят на неё так, будто она может уйти в любую секунду.
И она остаётся.
Пока остаётся.