Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 32
– Солнышко! Как я соскучился! – вскочил с кресла Леонид, раскинув руки так широко, словно собирался обнять весь мир. Его лицо, обычно самоуверенное и чуть надменное, расплылось в приторно-сладкой, жалкой улыбке, а глаза-бусинки слезливо заблестели. Он сделал ко мне пару неуверенных, шаркающих шагов, нарушая благоговейную тишину квартиры, которую я так ценила.
– Стой, где стоишь! – мой голос прозвучал чужим, ледяным и твёрдым, как сталь, обрубив его порыв на полуслове. Внутри все сжалось в тугой, вибрирующий комок. Мои пальцы, дрожа от смеси ярости и подступающего страха, нырнули в сумочку, лихорадочно разгребая привычный хлам – ключи, холодный корпус помады, шершавый кошелек. Наконец они нащупали знакомый прохладный пластик небольшого ножа с выкидным лезвием.
Очень острая, опасная штука, купленная на блошином рынке специально для таких вот непредвиденных случаев, когда слова теряют свою силу. У меня с детства была эта странная тяга – ножики. Я не коллекционировала их и не любовалась ими, но с детдомовских времен у меня всегда был один. Он давал иллюзию контроля, хрупкое чувство защищенности в мире, который слишком часто показывал свои клыки. Однажды, в темном, пахнущем сыростью переулке, этот перочинный друг действительно спас мою честь, и с тех пор я не расставалась с его потомками.
– Ну что ты, Линуся? – растерялся Леонид, его улыбка сползла, превратившись в жалкую, растерянную гримасу. Руки нелепо повисли в воздухе сломанными крыльями балетного лебедя. – Я же к тебе со всем сердцем, с душой нараспашку, а ты? Посмотри, милая, я так старался, все готово к твоему приходу.
Он неловко махнул рукой в сторону журнального столика. Там, в мерцающем, пляшущем свете нескольких дешевых ароматических свечей, стояло ведерко со льдом, из которого сиротливо торчало горлышко бутылки шампанского. Рядом на блюде была выложена горка тропических фруктов, уже начавших терять свою свежесть, а из динамиков лилась тихая, безликая лаунж-музыка, которую он всегда включал для «романтики». Весь этот натюрморт выглядел как кадр из дешёвого фильма о соблазнении.
Тут мой взгляд зацепился за карман его обтягивающих, потертых джинсов. Через ткань отчетливо проступали три маленьких квадратных контура – презервативы. «Вот же самоуверенный, наглый пёсель!» – ядовитая мысль обожгла мозг, заставив кровь застучать в висках. Он все спланировал и решил за меня.
– Во-первых, не смей называть меня Линуся. Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу этот приторный, кукольный вариант своего имени. Для тебя, с недавних пор, я Алина, и точка. Во-вторых, как ты сюда попал? – каждое слово я чеканила, вкладывая в него весь холод, на который была способна.
– У меня же есть ключи, солнышко, – Леонид полез в карман, его движения стали суетливыми. Он машинально вытянул оттуда ту самую упаковку презервативов, жутко смутился, покраснев до корней волос, и тут же неловко запихал её обратно. Из другого кармана он с виноватым видом извлек связку. Мои ключи. Вот же балбеска! В суматохе сборов в командировку, в спешке и мыслях о предстоящей работе, я совершенно забыла их забрать.
– Верни их немедленно, – мой голос не дрогнул, хотя сердце колотилось где-то в горле.
– Пожалуйста, – с видом оскорблённой невинности протянул ключи Леонид. Но стоило мне сделать шаг и протянуть руку, как его пальцы, словно стальной капкан, сомкнулись на моем запястье. Рывок был таким резким и неожиданным, что я потеряла равновесие, воздух со свистом вырвался из легких. Рухнула бы на пол, но он второй рукой обхватил меня за талию, крепко, до боли, прижимая к своему телу. А затем его рот впился в мои губы – влажный, требовательный, отвратительный. Я ощутила, как он настойчиво пытается протолкнуть через них свой язык. Ощущение было такое, будто скользкая, ядовитая змея пытается забраться прямо в голову, отравить, подчинить. Паника и омерзение волной поднялись из глубины души, грозя захлестнуть.
Паника спустя секунду сменилась ледяной яростью. Не раздумывая, я сделала резкое движение ногой вверх. Моя коленная чашечка, взметнувшись, с сочным, неприятным «шмяк!» врезалась точно в причинное место. Язык Леонида мгновенно исчез, руки, только что тянувшиеся ко мне, разжались, и он, издав сдавленный, похожий на всхлип хрип, ухватился за ушибленное место.
Бывший согнулся пополам, словно сломанная кукла, сжал ноги и, по-собачьи заскулив, повалился на мягкую кровать, которая жалобно скрипнула под его весом. Там он принялся перекатываться с боку на бок, как подстреленный зверь, и подвывать на высокой, почти женской ноте:
– У-y-y! У-y-y!
«Какой артист умирает!» – некстати вспомнилась фраза римского императора Нерона о самом себе, когда за ним пришли, чтобы избавить народ от безумного диктатора на вершине власти. Правда, Леонид не умирал, но вид делал такой, будто ему был нанесен смертельный удар. «Ага, прямо в сердце, только на метр ниже», – злорадно усмехнулась я про себя, чувствуя горькое удовлетворение от его боли.
– Боже мой… как… как больно… – выдавил он, корчась и бросая на меня полный слез и обиды взгляд.
– Полежал? А теперь вставай, забирай свои манатки и вали отсюда, пока не добавила. Второго знакомства с моим коленом твой кокошник точно не выдержит, – отчеканила я, отходя в сторону и демонстративно давая ему пространство для отступления. Мой голос звучал ровно и холодно, но внутри все еще бушевал шторм.
Леонид, постанывая и придерживая рукой ушибленное место, с трудом поднялся и, сильно хромая на обе ноги, поковылял в прихожую. Там он неспешно, с охами и ахами, натянул потертую кожаную куртку и ботинки. Уже открыв дверь, обернулся, и его глаза, еще недавно влажные от слез, метали молнии.
– Какая же ты дрянь, Алина! Ничего, отольются кошке мышкины слёзы! – прошипел он злобно, исказив лицо в гримасе ненависти.
– Иди на улицу, там и поплачешь, мышка, – усмехнулась я и с силой захлопнула дверь, немедленно повернув ключ в замке дважды. «Всё, завтра же меняю личинки. У этого типа запросто может быть ещё одна копия», – пронеслось в голове. Я прислонилась спиной к холодной, массивной двери, и только сейчас почувствовала, как сильно дрожат руки. Адреналин отступал, оставляя после себя тошнотворную слабость и пустоту. Вот же напугал, гад такой! Хорошо, что ножик не пригодился. Иначе этот неудавшийся актёришка непременно помчался бы в полицию, и тогда проблем было бы слишком много. Я медленно сползла по двери на пол, обхватив колени руками, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
В тот раз, когда надо мной едва надругались, было, конечно, намного страшнее. Воспоминание нахлынуло с обжигающей ясностью, заставив сердце на миг замереть. Это случилось… да, точно. Тем душным, липким летом, когда детдом с его казенными стенами и запахом хлорки остался позади, как страшный сон. Мы с Маришей, окрыленные призрачной свободой, как две вольные птицы, сняли крохотную, убитую квартирку на самой окраине города, где цивилизация уступала место пустырям и заброшенным стройкам. Денег было в обрез, хватало только на еду и крышу над головой. И вот я иду через этот самый пустырь поздно вечером, возвращаясь с подработки в круглосуточной забегаловке. Воздух был тяжелым, пах пылью, полынью и чем-то гнилостным. Вдали тускло мерцали огни многоэтажек, похожие на глаза равнодушных чудовищ.
Наперерез мне, словно из-под земли выросли трое. Их силуэты на фоне багрового заката казались зловещими и уродливыми. Стали задираться, отпуская сальные шуточки, приставать. Гопота тупоголовая, с пустыми, наглыми глазами и дешевым пивом в руках. Пытались сумочку отнять. А у меня там и вещей-то почти нет, денег – пятьдесят рублей с мелочью, да старенький кнопочный телефон.
Но как же стало обидно! Не страшно, а именно обидно до скрежета зубов, до спазма в горле. Эта внезапная, удушающая беспомощность, это унижение от их грязных рук и сальных ухмылок разбудили придурки во мне зверя, дикого и беспощадного. Даром, что ли, у меня прозвище было – Стрела?! Я вытащила свой верный ножик, холодная рукоять которого привычно легла в ладонь, и когда следующий тип, самый наглый, с гнилыми, кривыми зубами и вонью перегара, попытался у меня вырвать сумочку, я, не раздумывая, воткнула ему холодный металл прямо в мясистую руку.
Как он заорал! Этот пронзительный, полный животного ужаса визг был музыкой для моих ушей, гимном отвоеванной свободы. Второй, опешив на долю секунды, попытался ударить, но я резко нагнулась, уходя от свистящего кулака, и ему – тык в бедро! Теперь уже двое орут, как резаные свиньи, раны затыкают грязными ладонями, пачкая алым дешевые джинсы. Третий, самый трусливый, с бегающими глазками, бросил подельников и свалил, сверкая пятками.
Я вырвала свою сумочку из ослабевших рук первого и тоже умчалась, не разбирая дороги, глотая холодный ночной воздух. Больше я никогда не ходила. Кто их знает, чертей безмозглых? Пьяные были, безбашенные, с пустой физиологией в глазах. Надругались бы, а потом я ходила бы всю жизнь с этим позором, с этой липкой, несмываемой грязью внутри. Вот уж нет. Уж лучше шрам на их шкурах, чем на моей душе.
Зато помнить будут Алину Романовскую! Как и Леонид теперь. Ничего, оклемается, его мужское достоинство пострадало больше морально, чем физически. А если попробует на меня стукнуть в органы – ничего не докажет. Скажу, что не видела его уже несколько недель, пусть ёрзает, пыжится, доказывает обратное. Свидетелей нет, а синяк – не самое убедительное доказательство в суде.
«Если бы встречалась с Романом, ничего этого бы не произошло», – возникла в голове гаденькая, непрошеная мыслишка, скользкая, как угорь. Я с силой тряхнула головой, прогоняя ее. Справилась и сама. Мне чтобы от бывшего отбиться, новый сильный ухажёр-телохранитель не нужен. И снова в голове, на этот раз тише, настойчивее, как шепот: «Вот любимый мужчина – очень нужен».
Я тяжело вздохнула и пошла в ванную стирать свою боевую раскраску. Потом пришлось убираться за Леонидом. Сделала это своеобразно: устроила себе пир победителя в одиночестве. Шампанское, которое он принес для нашего «романтического вечера», я выпила маленькими глотками прямо из горлышка, чувствуя, как холодные пузырьки щекочут горло, заедая сочными, истекающими сладким соком персиками и терпким виноградом. Включила какую-то слезливую мелодраму и, забравшись с ногами на диван, укутавшись в плед, улеглась, счастливая и опустошенная одновременно, спать.
Но снилось мне почему-то не радостное, а до жути странное и тревожное. Будто я иду по огромному, гулкому цеху, пахнущему машинным маслом и озоном, вдоль бесконечного металлического стеллажа. Он высокий, от пола до самого потолка, три два с половиной. И там лежат яйца. Только не куриные, а размером со страусиные – видела как-то в дорогом магазине. Крупные, но не гладкие, а отчего-то покрытые тонкой, как пергамент, морщинистой кожей и короткими, жесткими, как щетина, волосками.
У меня в руках тяжелый металлический половник с длинной ручкой. И вот я иду вдоль этого стеллажа, размахиваюсь и – бах по одному! Бах по следующему! Они, обтянутые кожей, не бьются, а только глухо сжимаются, деформируются, но после всякого удара на всё огромное, пустое помещение верещит кто-то до боли знакомым, плаксивым голосом Леонида: «Линуся! Только не по бубенчикам! Прошу! Умоляю-y-y-y-y!» А мне смешно, до колик в животе, до слез, и я опять – дрынц половником! «Милая! Не надо-о-о-о!»
Проснулась оттого, что чуть не подавилась во сне собственным смехом. Солнечный свет бил в окно, пылинки танцевали в его лучах. «Хорошо, что это был лишь сон. Иначе пришлось бы ему компенсацию выплачивать за разбитый кокошник», – подумала я, потягиваясь до хруста в костях, и стала убираться по-настоящему. Потом поспала немного, уже спокойно и без сновидений, и принялась собираться. Вчера ещё договорились с Маришей в нашем любимом кафе посидеть, посплетничать за чашкой капучино. И мне не терпелось рассказать ей все в мельчайших, сочных подробностях. Ей точно понравится.