Часть 9. Глава 97
Пока Климент ждал такси, его пронзила простая, но мучительная мысль: он ничего так и не узнал о матери. Следователь не сказал, а он и сам не спросил. Где она? Арестована? Если содержится под стражей, то где? В Питере, или, может, ее отправили в Москву? Можно ли хотя бы увидеться? От этого бессилия внутри всё закипело. Злость на мать накатила с новой силой. Ну конечно, втравила его в этот кошмар, оставила один на один с чужими людьми и обвинениями.
«Вот же!.. – злился Климент. – Играла в свои игры, строила финансовые схемы, вот теперь пусть сама расхлёбывает. Как я ее ненавижу!..»
Прошло два дня. О матери по-прежнему не было никаких известий. Ее телефон оставался недоступным. Знакомые (из тех, кто сразу не сделал вид, что с семьей Красковых они никогда отношения не поддерживали) в один голос отвечали, что им ничего неизвестно. Зато в новостях всё громче и увереннее раздувался коррупционный скандал в системе здравоохранения Санкт-Петербурга. Ведущие ток-шоу, журналисты-расследователи, блогеры и прочие комментаторы – все наперебой смаковали новые подробности. Имя Марии Викторовны Красковой склонялось на все лады: кто-то называл ее ключевой фигурой схемы, кто-то – жертвой обстоятельств, но равнодушных не было. Ее фотографии не сходили с экранов телевизоров и интернет-пабликов, соседствуя с заголовками, полными громких обвинений и сенсационных откровений.
Климент, поначалу пребывавший в состоянии шока и оцепенения, постепенно начал приходить в себя. Первый день после «беседы» со следователем он провел почти как в тумане: ходил по дому, слушал шаги в пустых коридорах и ждал, что мать появится в дверях и даст ему привычный нагоняй за разбросанные вещи или включенный на полную громкость музыкальный центр. Но время шло, и вместе с осознанием утраты контроля над собой пришло странное, дико освобождающее чувство.
Страх, сковывавший его до дрожи, сменился неожиданной, почти истерической эйфорией. Он был свободен. Впервые в жизни – по-настоящему. Никто не следил за его передвижениями, не сверял расписание, не влезал в личные переписки. Никто не требовал отчета о потраченных деньгах и не читал длинных нотаций с укором в голосе. Эта пустота, в которой он оказался, вдруг показалась ему роскошью. И студент решил воспользоваться ею на полную катушку.
Первым делом он схватил телефон и обзвонил всех своих друзей, объявив о грандиозной вечеринке в особняке. Новость разлетелась мгновенно, словно бросок крупного камня в воду – круги расходились все шире. Дети чиновников и бизнесменов, избалованная золотая молодежь Санкт-Петербурга, тусовщики и просто любопытные – все, кому было глубоко наплевать на новости по интернету, в том числе про коррупцию и прочую чушь, жаждали попасть на это мероприятие. Их интересовало только одно: возможность классно потусить. Сам Климент наслаждался предвкушением: он видел в этом вызов матери, демонстративный жест – доказательство того, что может делать теперь, что захочет.
В назначенный вечер дом ожил. Гулкие залы, привыкшие к тишине, заполнились музыкой, смехом, звоном бокалов. Алкоголь лился рекой, из колонок гремели последние хиты. Климент, нарядившийся в дорогой дизайнерский костюм, чувствовал себя королем бала. Он переходил от одной компании к другой, принимая поздравления с «освобождением». Его восхищенные взгляды опьяняли не меньше спиртного.
К полуночи праздник превратился в настоящее буйство. Люди кричали, танцевали, смеялись до хрипоты. Кто-то плескался в бассейне прямо в одежде, кто-то крушил дорогую посуду, забавляясь звоном фарфора. На ухоженном газоне особняка завелись гонки на спортивных машинах, оставив глубокие колеи в траве. И чем громче становилось безумие, тем сильнее Климент ощущал странное, наглое удовольствие. Он словно мстил матери за ее холодность, за вечное недовольство, за то, что она никогда не давала ему быть самим собой. За то, что исчезла и бросила его одного в самый трудный момент.
Под утро, когда последние, самые стойкие гости разъехались (заночевать всё-таки почему-то никто не решился), Климент остался один. Дом, еще недавно сиявший порядком, превратился в руины после бури. Повсюду валялись разбитые бутылки, окурки, липкие пятна вина и коньяка на паркете, остатки еды и сломанные стулья. Все это складывалось в картину упадка и хаоса, в которой особняк казался больше не домом, а каким-то монументом разрушенной роскошной жизни.
Климент, шатаясь, поднялся в свою комнату. Голова гудела, во рту стоял неприятный привкус. Он рухнул на кровать прямо в костюме и мгновенно провалился в тяжелый, тревожный сон. Ему снилась мать. Она стояла посреди разгромленной гостиной, и в ее взгляде не было ни гнева, ни упрека. Только ледяная, бездонная пустота, от которой у Климента перехватывало дыхание даже во сне.
Проснувшись далеко за полдень, Климент с трудом заставил себя спуститься вниз. Головная боль разрывала череп, а воспоминания о вчерашнем празднестве всплывали мутными, неприятными обрывками. Его тошнило от одного лишь воспоминания о запахе спиртного. Дом встретил его гнетущей тишиной и запустением. Ни звука, ни шороха – только эхо его шагов по мраморным плитам.
Горничные, очевидно, не решились вмешаться и навести порядок. Их будто не существовало вовсе – особняк жил своей мертвой, выжженной жизнью. Может, они все разом и уволились, узнав о случившемся с владелицей поместья, – студенту ничего об этом известно не было. Бродя по комнатам и маясь от головной боли и безделья, он наткнулся на кабинет матери. Дверь была приоткрыта, словно сама ждала его.
Климент толкнул ее и вошел. Внутри все по-прежнему оставалось перевернутым вверх дном после обыска: ящики вывернуты, книги с полок сброшены, бумаги раскиданы по полу, как листья после урагана. Пыль уже успела лечь тонким слоем на папки и мебель, и в этом запустении было что-то символическое. Казалось, сам воздух хранил память о случившемся, и шаги по этому пространству отдавались холодом и тревогой.
Машинально перебирая разбросанные по полу бумаги, студент вдруг заметил то, что ускользнуло от внимания следователей. Под тяжелым письменным столом, в узкой щели между паркетом и плинтусом, тускло поблескивал краешек небольшой флешки. Сердце Климента болезненно екнуло, словно кто-то резко сжал его изнутри. Он наклонился, зацепил ногтем металлический корпус и с трудом отодвинул массивный стол, который тяжело скрипнул ножками по паркету. Наконец поднял находку – самую обычную серебристую флешку, без надписей и опознавательных знаков, ничем не примечательную. Но именно эта неприметность и тревожила больше всего.
Что на ней могло быть? Компромат, который мать не успела уничтожить? Какие-то документы, списки счетов, тайные сделки? Или, наоборот, – нечто личное, послание, предназначенное только ей одной? Пальцы у Климента дрожали, когда он вставил флешку в ноутбук. Экран мигнул, и на нем появился всего один-единственный файл. Видео.
Красков, затаив дыхание, кликнул. Из черного провала медленно проступило лицо матери. Она сидела в том же кабинете на том же самом месте, где сейчас находился он. Но выглядела иначе – словно постарела на десять лет. Изможденная, с осунувшимися щеками, с темными кругами под глазами. Не железная, холодная Мария Викторовна, которую он привык видеть, а уставшая женщина, чья жизнь давно трещала по швам.
– Клим, – начала Краскова, и голос ее дрогнул, будто натянутая струна под неумелым прикосновением. – Если ты смотришь это видео, значит, я далеко, и мы вряд ли увидимся в ближайшее время. Прости меня за всё. Знаю, я была не лучшей матерью. Слишком занята делами. Но всегда тебя любила. По-своему, как умела.
Она тяжело выдохнула и на мгновение опустила глаза, словно собираясь с силами.
– Я оставила тебе кое-что. Не здесь, – продолжила Мария Викторовна глухим голосом. – В этом доме все уже, наверное, перевернули вверх дном. Помнишь нашу старую дачу под Выборгом? Ту, где мы не были уже лет пять? В детстве ты любил играть на чердаке… Там, под старым проигрывателем, есть тайник. В нем всё, что тебе понадобится для новой жизни. Деньги, документы. Всё подготовлено. Уезжай, сынок. Уезжай из этой страны. Здесь тебе не дадут спокойно жить. Они будут мстить мне через тебя.
На глазах Марии Викторовны заблестели слезы, и на секунду она отвернулась от камеры, будто стыдилась их.
– Я натворила много всякого, сынок. Очень много. И мне за это отвечать. Но ты… ты ни в чем не виноват. Ты должен жить. Жить нормальной, счастливой жизнью. Прошу тебя… выполни мою последнюю просьбу. Уезжай. И никогда не возвращайся.
Видео обрывалось резко, словно остановленная на полуслове жизнь. Климент сидел неподвижно, уставившись в темный экран. Казалось, что тишина кабинета стала плотной, вязкой, и дышать в ней стало невозможно. Его грудь сдавило, горло перехватило. Слезы, которых он не чувствовал с самого детства, катились по щекам, оставляя на коже соленые следы. Впервые за много лет он ощутил не ненависть, а острую, почти невыносимую жалость – к своей матери, которая оказалась такой же одинокой и сломленной, как он сам. И к себе – мальчику, который всю жизнь ждал простых слов любви.
Решение родилось мгновенно, почти без раздумий. Той же ночью, когда город погрузился в вязкую тьму, Климент, собрав в рюкзак самое необходимое, спустился в гараж. Его взгляд упал на ряд дорогих автомобилей, как на символы чужой, ненавистной роскоши, и он выбрал не самую дорогую, но надежную машину – ту самую «японку», на которой его задержали в день обыска. Ключи по-прежнему лежали в бардачке.
Сев за руль, студент ощутил странное, колющее чувство – смесь страха и облегчения. Мотор загудел, и с первым оборотом колес Климент понял: дороги назад больше нет. Он ехал по ночному Питеру, который еще недавно казался ему привычным и безопасным. Улицы, огни витрин, мосты через Неву – все это теперь смотрело на него чужими, равнодушными глазами. В каждом темном окне ему чудилось наблюдение, в каждой проезжавшей мимо машине – слежка. Паранойя, вызванная страхом и одиночеством, сжимала сердце ледяными тисками, заставляя чаще вжимать педаль газа.
Дорога до Выборга растянулась на долгие часы. Он мчался сквозь тьму, уставившись в поток фар, и все сильнее чувствовал, что покидает не только Петербург, но и всю свою прежнюю жизнь. Когда за окном показались знакомые очертания леса, сердце болезненно кольнуло воспоминанием о детстве. Старая дача встретила скрипом проржавевших ворот, запахом сырости и покосившейся крышей. Дом, некогда полный жизни и смеха, стоял теперь темный и молчаливый – словно призрак из прошлого, ждущий его возвращения.
Климент с трудом толкнул заклинившую дверь – отвыкшая от человеческих рук, та заскрипела и нехотя поддалась. Сухой, застоявшийся запах пыли ударил в нос, вызывая неприятный ком в горле. В свете фонарика на телефоне Красков осторожно ступал по скрипучим половицам, чувствуя, будто вторгается в собственное прошлое. Да, он помнил эту дачу. Сюда они с матерью приезжали, когда еще были живы ее родители, а с их уходом это место опустело. Климент не знал, почему родительница не продала эту недвижимость. Может, из сентиментального чувства, жившего глубоко в ее душе.
Комнаты встречали студента безмолвием и мертвенной неподвижностью. Старая мебель, укрытая толстым слоем пыли, походила на музейные экспонаты. Вот в углу – маленькая детская кроватка, деревянная, со сбившимися планками. Вот – плюшевый мишка, которого он когда-то не выпускал из рук: выцветший, с торчащим набивочным швом, потерявший глаз. Климент протянул руку, провел пальцами по шероховатой ткани… сердце болезненно сжалось. Перед глазами вспыхнули картины детства: летние дни, запах малины с грядок, смех и голос матери, еще молодой, строгой, но иногда умеющей обнять. Воспоминания нахлынули волной, и от этой внезапной нежности внутри стало тошно и тяжело.
Он поднялся на чердак, осторожно ступая по шаткой лестнице. Тусклый луч фонарика выхватывал из темноты паутину, старые коробки, пожелтевшие газеты. Под слоем хлама стоял старый проигрыватель, – тот самый, возле которого он часами мог возиться ребенком. Бабушка ставила ему пластинки, не уважая современную технику, и маленький Клим слушал сказки и песенки.
С замиранием сердца он отодвинул его и действительно обнаружил тайник. Большая картонная коробка, покрытая пятнами, хранила в себе иной мир. Внутри лежали аккуратные пачки валюты, перевязанные банковскими лентами, несколько паспортов на разные имена – и в каждом из них была его фотография. У Климента заломило виски: мать всё предусмотрела. Каждая страница и штамп выглядели так, будто их готовили годами. Наверху лежала короткая записка, написанная ее почерком: «Будь осторожен. Никому не верь. Люблю. Мама».
Климент сжал бумагу так, что она чуть не порвалась. Простые слова, которых он никогда не слышал от нее при жизни, обрушились на него с такой силой, что Клим едва удержался, чтобы не расплакаться. Захлопнув коробку, спустился вниз. В груди теснились мысли, ни одна не складывалась в ясный план. Куда ехать? Как жить? Что делать с этой внезапной свободой, которая оказалась пугающей, как бездна? Он был один в этом огромном, равнодушном, враждебном мире. Один, без настоящих друзей, поддержки и будущего.
Климент вышел из дома, оставив за спиной темные комнаты, пропитанные призраками прошлого, и сел на скрипучее деревянное крыльцо. Утро уже подкрадывалось к земле. Небо на востоке медленно начинало светлеть, окрашиваясь в нежные, пастельные тона – розоватые, золотые, почти нереальные. Тишину нарушало только робкое щебетание первых птиц. И в этой зыбкой, хрупкой предрассветной тишине Красков вдруг ощутил странное, почти мистическое спокойствие, будто сама природа протянула ему руку.
Да, он потерял прежнюю жизнь. Но, может быть, именно в этом и заключался его шанс? Родиться заново, вырваться из клетки чужой воли. Начать с чистого листа и построить жизнь самостоятельно. Не как избалованный сынок богатой и влиятельной матери, а как человек, который впервые выбирает собственный путь.
Он не знал, что ждет его впереди. Дорога могла обернуться тупиком, ловушкой, а может – спасением. Но он был уверен в одном: будет жить вопреки всему. Ради себя и той женщины, которая, несмотря на все свои грехи и ошибки, все же любила его так, как умела. Климент поднялся, медленно, словно набирая в легкие новый воздух. Отряхнул джинсы, бросил последний взгляд на молчаливый дом и пошел к машине.
Студент твёрдо решил вернуться в Санкт-Петербург и сделать всё для освобождения матери.