Часть 9. Глава 96
Вечерний воздух, густой и влажный после дневного ливня, лениво просачивался в приоткрытое окно седана, принося с собой запахи мокрого асфальта, свежескошенной травы и чего-то еще. Наверное, так пахнет ничем не ограниченная свобода. Климент Красков медленно вел машину по идеально ровной брусчатке подъездной аллеи. Фонари, стилизованные под старину, выхватывали из бархатной темноты аккуратно подстриженные кусты и безупречный газон, над которым трудилась целая армия садовников.
Дорогая тачка японского производства, ключи от которого студент теперь спокойно взял, не опасаясь гнева матери, двигалась почти бесшумно, лишь тихое шуршание шин нарушало вечернюю тишину. Внутри салона, отделанного бежевой кожей и вставками из натурального дерева, царил покой. Климент решил, что всё-таки не просто поедет проветрить мозги, как придумал сначала. Пару минут спустя после начала поездки он уже предвкушал шикарный вечер: сначала покатушки по Питеру, потом посиделки с друзьями в баре, после возвращения домой с какой-нибудь не особенно заумной тёлочкой, а дальше…
Когда Климент покатил к воротам, нажал кнопку на пульте и тяжелые металлические створки раздались в стороны, не успел студент выехать за пределы поместья, как дорогу ему внезапно, вылетев из-за поворота и едва не врезавшись в его тачку, перегородила чёрная иномарка, за которой вплотную следовал микроавтобус с тонированными стёклами.
Машины резко затормозили, дверь второй откатилась в сторону. Красков застыл, пальцы мертвой хваткой вцепились в кожаную оплетку руля. Сердце бешено заколотилось. Он увидел людей в черном камуфляже и масках, скрывающих лица, в шлемах и бронежилетах. В их руках были автоматы, направленные прямо на него. Незнакомцы действовали слаженно и стремительно, окружая автомобиль со всех сторон
– Руки поднять! Выйти из машины! Быстро!
«Что происходит? Ограбление? Нет, не похоже… Эти ребята слишком хорошо экипированы», – пронеслось в голове у Климента. Паника ледяной волной начала подниматься от поясницы, охватывая тело ледяным обручем. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух застрял в горле. Один из бойцов, очевидно, старший, высокий и атлетически сложенный, подошел к водительской двери. Его лицо было скрыто под балаклавой, но холодный, властный взгляд проникал, казалось, до самого нутра. Он не стучал в окно, не кричал. Просто грубо дернул ручку двери.
– Выходи! Живо! – прорычал спецназовец, и в его голосе не было места для пререканий.
Климент, дрожа от страха, подчинился. Он медленно поднял руки, показывая, что не собирается сопротивляться. Дверь распахнулась. Его тут же выволокли из уютного салона машины на влажную брусчатку. Грубый рывок, и руки студента оказались заломлены за спину так, что в плечах вспыхнула острая боль. Щелкнули наручники, холодной сталью впившись в запястья. Красков даже не пытался сопротивляться, понимая всю бессмысленность этого. В голове, заглушая страх и боль, билась только одна мысль, навязчивая, как стук метронома: «Это из-за матери. Всё из-за нее!» Воспоминания последних дней, её странные телефонные разговоры и постоянно растущая тревога теперь складывались в единую, ужасающую картину.
– Что вам нужно? Я… я всё отдам, – прохрипел Климент, но его никто даже слушать не стал. Бойцы не разговаривали, действуя, как бездушный механизм.
Краскова рывком подняли с земли и, подталкивая прикладом в спину, повели к черному микроавтобусу. Дверь сдвинулась в сторону, открывая темное, лишенное окон нутро. Климента втолкнули внутрь, грубо усадив на жесткую металлическую скамью между двумя молчаливыми бойцами. Их лица, как и у остальных, были скрыты масками, а в руках они держали короткоствольные автоматы. Внутри пахло металлом, порохом и чем-то еще, незнакомым и тревожным.
Двери с глухим стуком захлопнулись, отрезая Климента от привычного мира роскоши и беззаботности, от запаха аккуратного газона и мокрого асфальта. Машина тронулась с места, набирая скорость. Студент, прижавшись к холодной металлической стене, по-прежнему дрожал, словно от озноба, и чувствовал себя беспомощным, раздавленным внезапностью и жестокостью происходящего. В горле стоял ком, а в голове продолжала стучать все та же мысль, вытесняя все остальные: «Мама… что же ты натворила?» Красков закрыл глаза, и перед его внутренним взором встало её лицо: нервное, тревожное, каким он видел его в последний раз.
«Могла бы и предупредить, что у нас всё плохо, – зло подумал Климент. – Но нет же, как всегда. Только о себе любимой, да о бабле. Дрянь!..»
Микроавтобус без опознавательных знаков несся по ночным улицам Санкт-Петербурга, нарушая правила дородного движения и оглашая окрестности противным звуковым сигналом, среди автовладельцев известным как «крякалка». Климент сидел, зажатый между двумя молчаливыми бойцами в камуфляже, и тупо смотрел в тонированное окно. Это лишь поначалу ему показалось, что в этой железной коробке их нет. Одно всё-таки обнаружилось.
Привычные очертания города – огни витрин, силуэты исторических зданий, отблески фонарей на мокром асфальте – казались чужими, словно видел их впервые. В голове царил хаос. Страх, смешанный с недоумением и подступающей паникой, парализовал мысли. Климент пытался прокрутить в памяти последние дни, недели, месяцы, ища хоть какую-то зацепку, объяснение происходящему. Но находил лишь пустоту. Его жизнь студента престижного медицинского университета, сына влиятельной чиновницы, была похожа на глянцевую картинку: дорогие машины, брендовая одежда, вечеринки в элитных клубах, беззаботные каникулы на Лазурном берегу. И вот эта картинка рассыпалась в одночасье, как карточный домик.
«Это из-за матери. Всё из-за нее», – эта мысль, острая и болезненная, как осколок стекла, снова и снова вонзалась в сознание. Почему она так вела себя последнее время? Неужели из-за той проклятой видеозаписи, которую он снял в шикарной хате и выложил? Мать отругала, заставила удалить. Но Климент так и не понял толком, почему вокруг этой ерунды такой кипиш поднялся. Он гнал от себя дурные предчувствия, списывая все на усталость матери. Хотя всё как всегда: она вообще всегда дома редко появлялась.
Мария Викторовна Краскова, первый заместитель председателя комитета по здравоохранению Санкт-Петербурга, всегда была сильной, властной женщиной, умеющей держать все под контролем. Климент не мог и представить, что в ее безупречной, как ему казалось, карьере могли быть темные пятна. Да если даже и были, то какие вопросы? Кто она, и кто все остальные.
Микроавтобус резко свернул с оживлённой улицы в узкий проезд, миновал тяжелые ворота, проехал во внутренний двор. Климент не знал, куда его привезли: вокруг поднимались стены огромного каменного дома, глухие и мрачные, с высокими узкими окнами. Здесь царила странная, липкая тишина, нарушаемая лишь гулким эхом каркающих ворон где-то высоко в небе. Двор казался будто нарочно вычищенным от всего живого, и именно эта пустота пугала больше всего.
Студента вывели наружу, и не дав даже оглядеться, повели к дверям.
– Куда вы меня привезли? – робко поинтересовался Климент, но никто из бойцов не ответил.
Внутри длинные коридоры тянулись один за другим, как бесконечный лабиринт. Казённые стены бежевого цвета давили однообразностью, будто здесь всё было создано для того, чтобы лишать человека воли. Воздух был затхлым, с привкусом пыли и чего-то ещё – застоявшейся горечи, пропитавшей строение изнутри. Каждый шаг отзывался эхом, и от этого гулкого ритма у Климента усиливалось чувство обречённости.
Наконец, его ввели в небольшой кабинет. Комната была безликой и холодной, словно специально лишённой всего, что напоминало бы о жизни: только стол, два стула, да высокий шкаф, набитый серыми папками. На стенах – ни картин, ни часов; пространство, которое само по себе давило на человека больше любых слов.
За столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти. Широкие плечи чуть сутулились, лицо было каменным, изрезанным мелкими морщинами. Глаза – усталые, но цепкие, проницательные, в них не было ни капли тепла, только ледяное внимание. Он смотрел не прямо на Климента, а будто сквозь него, как будто уже знал всё наперёд.
– Никанор Иванович Василевский, майор юстиции, следователь по особо важным делам, – представился он сухо, не поднимаясь. Голос звучал тихо, почти вкрадчиво, но именно от этой мягкости становилось тревожнее. – Присаживайтесь, Климент Леонидович.
Студент тяжело опустился на жёсткий стул, стараясь держать спину прямо, но руки, всё ещё скованные за спиной, предательски дрожали.
– Наручники снимите, – бросил Василевский одному из бойцов у двери.
Раздался металлический щелчок, железо освободило руки. Климент с облегчением потер затёкшие запястья, на которых остались красные следы от браслетов.
– Итак, Климент Леонидович, – начал следователь, неторопливо раскрывая папку. Его пальцы двигались спокойно, размеренно, как у человека, которому некогда спешить. – Вы, я полагаю, догадываетесь, почему вы здесь?
– Понятия не имею, – выдавил студент, у которого от волнения страшно пересохло в горле, словно наутро после бурной ночи.
– Неужели? – уголки губ Василевского дрогнули в сухой усмешке. – Ваша мать, Мария Викторовна Краскова, задержана. Ей предъявлены обвинения по ряду статей Уголовного кодекса. В частности: получение взятки в особо крупном размере, мошенничество, совершённое группой лиц по предварительному сговору, превышение должностных полномочий. Впечатляющий букет, не находите?
Климент молча смотрел на следователя, и в его глазах плескался ужас, бессилие и что-то вроде немого отчаяния.
– Мы предполагаем, – продолжил Никанор Иванович, не сводя с него цепкого взгляда, – что вы, Климент Леонидович, были прекрасно осведомлены о преступной деятельности вашей матери. Более того, есть веские основания считать, что вы сами участвовали в некоторых её… комбинациях.
– Это ложь! – сорвалось с губ Климента. – Я ничего не знал! Я студент, учусь на врача…
– Учитесь, значит? – перебил его следователь. В его голосе не было ни гнева, ни раздражения, только холодная ирония. – На лечебном факультете, если не ошибаюсь? Очень похвально. Значит, экономику вам тоже преподают, да? Разбираетесь в финансовых схемах? В офшорах, в фирмах-однодневках? Ваша мать, судя по всему, в этом преуспела. Миллиарды, выведенные из бюджета, осели на счетах подставных компаний. А потом, надо же, какая удача, на эти деньги покупалась элитная недвижимость, роскошные автомобили, предметы искусства. Кстати, ваша японская машина, на которой вы сегодня собирались прокатиться, тоже фигурирует в материалах уголовного дела. Подарок от любящей матери, вероятно. Трогательно, правда?
Василевский говорил спокойно, буднично, но каждое слово било по Клименту плетью. Никанор Иванович раскладывал факты один за другим, как карты в пасьянсе, и эта безжалостная логика лишала сына Клизмы воздуха.
– Я не знал, откуда у мамы деньги, – пробормотал он, почти шёпотом. – Она говорила, что это удачные инвестиции…
– Инвестиции, – тихо хмыкнул следователь. – Весьма удачные, не спорю. Особенно когда речь идёт о государственных контрактах на поставку медицинского оборудования по завышенным ценам. Или о «благодарностях» от фармацевтических компаний за победу в тендерах. Ваша мать, Климент Леонидович, выстроила целую империю, основанную на коррупции и откатах. А вы, её единственный и горячо любимый сын, беззаботно пользовались плодами этой империи. Или вы хотите сказать, что, живя в особняке за несколько сотен миллионов рублей и отдыхая каждое лето на заграничных курортах, ни разу не задумались о происхождении этих богатств? Не верю.
Следователь вдруг повысил голос, и в его взгляде сверкнула холодная сталь. Он резко отодвинул стул, встал и начал мерить шагами кабинет, словно хищник в клетке. Его шаги отдавались в тесном пространстве гулким эхом, каждая остановка казалась предвестием удара. Атмосфера сгущалась с каждой секундой, воздух в маленькой комнате становился всё тяжелее, будто с каждой его фразой сюда подкачивали невидимый, удушливый газ.
– Послушайте меня внимательно, молодой человек, – произнёс Никанор Иванович, остановившись прямо напротив Климента. Его тень упала на лицо парня, и тот невольно сжался. – Сейчас вы всего лишь свидетель. Но это положение, поверьте, очень зыбко. Стоит вам продолжать упорствовать в своей лжи – и я переквалифицирую вас в подозреваемого, а оттуда до обвиняемого всего один шаг. Тогда вместо уютных комнат в особняке и мягкой постели вас будет ждать камера в новых «Крестах». А там совсем другие порядки, совсем иные нравы. Японскую машину и все остальные тачки премиум-класса из гаража вы поменяете на автозак, а дизайнерскую одежду – на серую робу. Вы этого хотите?
Слова Василевского звучали как приговор. Они не оставляли пространства для иллюзий. Климент сидел, опустив голову, боясь поднять глаза, и чувствовал, как весь его мир рушится. Казалось, стены кабинета сдвигаются, нависают над ним, сжимают со всех сторон.
– Я не хочу вас пугать, – уже мягче сказал Никанор Иванович, вновь усаживаясь за стол. Он заговорил ровно, почти дружелюбно, и именно эта смена тона действовала страшнее угроз. – Напротив, хочу вам помочь. А для этого вы должны помочь следствию. Расскажите всё, что знаете: о делах вашей матери, о её партнёрах, о схемах, которыми она пользовалась. Ваше чистосердечное признание будет учтено судом. Вполне возможно, вы даже отделаетесь условным сроком и сохраните шанс на нормальную жизнь.
Это был проверенный, классический приём – «кнут и пряник». Сначала запугать, прижать к стене, лишить воздуха, а потом протянуть руку помощи, дать крохотную надежду. Измученный, напуганный Климент был готов поверить во что угодно. Но он действительно ничего не знал. Мать никогда не посвящала его в свои дела. Она словно выстраивала вокруг него стеклянный купол – блестящий, сияющий, но абсолютно непрозрачный. Всё тёмное, грязное, циничное держала подальше от сына.
– Я говорю правду, – тихо, но всё же твёрдо сказал Климент. Голос его дрогнул, но в словах звучало отчаянное упрямство. – Я ничего не знал.
Беседа, которую Никанор Иванович упрямо называл таковой, упирая на то, что протокол нее ведётся, затянулся. Василевский задавал одни и те же вопросы снова и снова, меняя формулировки, пытаясь поймать студента на противоречиях, заставить запутаться. Он выкладывал перед ним копии документов, распечатки телефонных разговоров, банковские выписки с длинными колонками цифр. Каждая бумага ложилась на стол, как новый камень на весы. Но Климент всё повторял одно и то же. Не знал. Не участвовал. Не имел понятия.
К ночи он был вымотан до предела. Голова гудела, веки слипались, мысли путались. Где кончается реальность и начинается кошмарный сон, сын Клизмы уже не понимал. Время растворилось – осталась только бесконечная комната, сухой голос следователя и нескончаемые вопросы. Наконец, когда за окном окончательно почернело, Василевский словно смягчился. Он закрыл папку и с усталой интонацией произнёс:
– Хорошо, Климент Леонидович. На сегодня хватит. Но не обольщайтесь – наш разговор только начинается. Вы свободны. Пока.
Он пододвинул к нему бланк.
– Подписка о невыезде и надлежащем поведении. Вы обязуетесь не покидать город без моего разрешения, являться по первому вызову и не препятствовать следствию. Нарушите условия – мера пресечения изменится. Например, заключение под стражу. Вам всё ясно?
Климент молча кивнул. Рука его дрожала так сильно, что буквы в подписи вышли кривыми.
Когда он вышел из здания Следственного комитета, его ударил в глаза ослепительный свет ночных фонарей. Санкт-Петербург потихоньку погружался в сон. Эта обыденность казалась теперь Краскову чужой, недосягаемой, словно отделённой от него невидимой стеной. Он был формально свободен, но в глубине души ясно понимал: на него надели кандалы, только невидимые. Прошлое, беззаботное и легкомысленное, закончилось. Наступала новая жизнь, полная страха, неизвестности и одиночества.