Часть 9. Глава 98
Ярость, затопившая полковника Романцова утром, когда он раскрыл предательство своего помощника, к обеду сменилась холодной, расчетливой злобой. Он больше не хотел рвать и метать, не желал видеть опротивевшее в одно мгновение лицо сержанта Свиридова. Теперь им двигало одно – жажда методичного, неотвратимого возмездия. Олег Иванович теперь хотел не просто наказать, а стереть саму память о наглом писаке, заставить его захлебнуться реальной фронтовой грязью и кровью, чтобы тот навсегда забыл вкус «шуток юмора».
План созрел мгновенно, своей циничной простотой вызывая у Романцова мрачное удовлетворение. Закрывшись в кабинете, чтобы Свиридов, который по-прежнему продолжал исполнять свои обязанности («Санитара или бойца охраны ведь на замену ему не посадишь», – рассудил полковник), Романцов достал свою заветную записную книжку в потертом кожаном переплете – реликт доцифровой эпохи, которому он доверял больше любых гаджетов.
В ней, на пожелтевших от времени страницах, хранились контакты, наработанные за десятилетия службы: от однокурсников по медицинскому институту, разбросанных по всей стране, до докторов, с которыми его сводила судьба в бесчисленных командировках. С недавних пор там были новые имена, фамилии и номера: высокопоставленные офицеры округа и направления, к которому был причислен госпиталь. Каждый номер телефона был не просто записью, а ключом к воспоминаниям, к старым долгам и услугам, которые Романцов щедро оказывал с тех пор, как стал простым терапевтом в районной поликлинике.
Первый звонок был полковнику Сидорчуку, начальнику штаба соседней дивизии, чьи подразделения сейчас стояли на самом «передке», так на военном жаргоне, к которому Олег Иванович уже почти научился, хоть после медицинской терминологии сделать это было трудно, называли передовую.
– Здорово, Михалыч, – начал Романцов нарочито бодрым, даже веселым тоном. – Как жизнь молодая? Не сильно вас там нацики беспокоят?
После обмена дежурными любезностями и крепкими солдатскими шутками Романцов плавно перешел к делу, тщательно подбирая слова и интонации.
– Слушай, Михалыч, у меня тут парень один есть. Сержант Свиридов. Толковый, исполнительный, просто золото, а не помощник. Но вот беда – рвется на передовую, спасу нет. Говорит, стыдно ему в тылу штаны протирать, когда мужики на «ленточке» воюют. Патриот, одним словом, наш человек.
Он сделал паузу, давая Сидорчуку проникнуться моментом и оценить масштаб «трагедии».
– Так вот, я чего звоню. Парень он скромный, сам за себя просить стесняется. А я смотрю – горит желанием человек. Может, возьмешь его к себе в штурмовой батальон? В штаб какой-нибудь писарем или связистом. Он в компьютерах гений, любую программу на коленке соберет. Я бы его и сам не отпустил, такой кадр на вес золота, но не могу же я парню крылья резать.
На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Сидорчук, тертый калач, явно учуял подвох. Его молчание было красноречивее любых слов.
– Олегыч, ты мне зубы не заговаривай, – пробасил он наконец. – Что за срочность? Проштрафился твой «патриот»? Если так, то мне такие даром не нужны. У меня тут не штрафбат, а гвардейская дивизия.
– Да ты что, Михалыч, обижаешь! – как можно искреннее возмутился Романцов, вкладывая в голос нотки оскорбленной добродетели. – Чистейшей души человек! Просто идеалист. Хочет подвиг совершить. Я ж по-отечески о нем забочусь, хочу помочь мечту осуществить.
Сидорчук хмыкнул, но, видимо, решил в детали не углубляться. Давние приятельские отношения (в своё время Романцов, когда полковник поступил с сильнейшим пищевым отравлением, вспомнив всё, чему учили, и собрав в кулак терапевтический опыт, едва ли не самолично выходил комдива, не дав тому стать инвалидом) и негласный кодекс взаимопомощи делали свое дело.
– Ладно, верю. Но сам знаешь, порядок есть порядок. Пусть твой герой пишет рапорт о переводе по собственному желанию. Без бумажки он для меня просто звук в телефоне. Будет рапорт с твоей визой – будет разговор. Это установленная процедура, и нарушать ее я не стану.
– Добро, Михалыч! Вот выручил, так выручил! Спасибо, дружище! – обрадовался Олег Иванович.
Следующие несколько звонков принесли тот же результат. Старые товарищи, выслушав слезливую историю о скромном герое Свиридове, сочувственно кивали в трубку, но в конце неизменно произносили сакраментальную фразу: «Пусть пишет рапорт». Бюрократическая машина, даже в условиях боевых действий, требовала своей пищи – официальных документов, подписей и резолюций.
Романцов это прекрасно понимал и даже был рад такому повороту. Рапорт, написанный Свиридовым собственноручно, станет идеальным прикрытием, юридически безупречным документом, который снимет с него, начальника прифронтового госпиталя, всякую ответственность. Это будет не ссылка, не наказание за служебную провинность, а добровольное волеизъявление, зафиксированное на бумаге. Ирония судьбы, которую он сам же и срежиссировал, доставляла ему особое, злорадное удовольствие.
Романцов с такой силой бросил тяжелую эбонитовую трубку на аппарат (после предыдущего, разбитого связисты откопали ему новый со складов длительного хранения), что тот жалобно звякнул и подпрыгнул на поверхности стола. План «тихой», непубличной отправки зарвавшегося писаки на передовую с треском проваливался. Сидорчук, давний приятель и бывший пациент, которому он только что звонил, развел руками – все шло через штаб, через официальные запросы, и просто так «потерять» сержанта где-то в окопах не получится.
В прошлый раз так получилось с рядовым Раскольниковым. Но там совсем другое дело: Родион, понимая степень своей вины, написал рапорт собственноручно, его никто не заставлял.
«Значит, придется действовать иначе», – подумал Романцов и на мгновение прикрыл глаза, представив лицо сержанта в тот момент, когда он поймет всю безысходность своего положения. Эта картина принесла ему мрачное удовлетворение. Полковник решительно раскрыл рот и зычно крикнул:
– Свиридов, ко мне! Бегом!
Помощник влетел в кабинет, стараясь держаться прямо, как учили на строевой, но его выдавали бегающие глаза, которые никак не могли сфокусироваться на чем-то одном, и нервно подрагивающие пальцы, которые он тщетно пытался спрятать за спиной. Костя был похож на нашкодившего школьника, вызванного к директору после чудовищной проказы, и этот кабинет с тяжелыми светомаскировочными портьерами, массивным столом и портретом главного на стене только усиливал это ощущение. Воздух здесь казался плотным и давящим.
Романцов, не поднимая головы от каких-то бумаг, молча указал на стул напротив своего стола. Предмет мебели стоял одиноко, посреди пустого пространства, словно на лобном месте. Свиридов на негнущихся ногах подошел и сел на самый краешек. Затем полковник медленно, с расстановкой, словно совершая ритуал, достал из ящика стола чистый лист бумаги и положил его перед собой. Рядом демонстративно, с глухим стуком, приземлилась шариковая ручка.
– Пиши, – коротко бросил полковник. Голос его был лишен всяких эмоций, ровный и холодный, как сталь хирургического скальпеля, и от этого становилось еще страшнее.
– Что писать, товарищ полковник? – пролепетал Свиридов, хотя ледяное предчувствие уже сжимало внутренности. Он догадывался, что его ждет.
– Рапорт. Командиру части. Прошу, мол, направить меня, сержанта Свиридова Константина Петровича, для дальнейшего прохождения службы в зону проведения активных боевых действий. В штурмовое подразделение. По собственному, – Романцов сделал паузу, впиваясь взглядом в побледневшее лицо сержанта, – желанию.
Свиридов замер, глядя на лист бумаги так, словно это был его смертный приговор, уже вынесенный и подписанный. В голове калейдоскопом проносились обрывки фронтовых новостей, рассказы тяжёлых «трёсхотых», которые он, внутренне леденея, слышал в коридорах госпиталя, страшные, вырванные из контекста кадры из интернета. Штурмовой батальон – это был билет в один конец, если ты не умеешь выживать.
– Товарищ полковник… я не то чтобы не хочу… – выдавил он из себя. – Но хотя бы подготовку пройти. Нельзя же вот так сразу, это же сразу «двухсотым» станешь. И вообще, Олег Иванович, я… больше не буду… Я все удалю!
– Пиши, это приказ! – Романцов с оглушительным треском ударил кулаком по столу. Стаканы в застекленном шкафу, стоящие на случай визита важных гостей, жалобно звякнули в ответ. – Ты хотел острых ощущений? Ты их получишь! Хотел писать о героях? Вот и станешь им! Может быть, даже посмертно. Орден Мужества. Звучит?
Олег Иванович медленно встал из-за стола и, обойдя его, навис над сержантом, излучая волны ледяной, концентрированной ярости.
– Ты думал, я позволю тебе и дальше поливать грязью людей, которые здесь каждый день раненых с того света вытаскивают? Издевался над ними, превращал их боль в фарс, в свои поганые «шутки юмора». Теперь ты увидишь эту трагедию своими глазами. Без прикрас. И писать будешь уже не пасквили в свой блог, а письма домой. Если успеешь. Если будет кому писать. И чем!
Под этим тяжелым, немигающим взглядом воля Свиридова окончательно сломалась. Он понял, что мольбы, оправдания, обещания – всё бесполезно. Попал в жернова, которые перемелют его в пыль. Он подошёл к столу для совещаний, прихватив с собой стул. Сел и непослушной рукой взял ручку. Слова давались с неимоверным трудом, буквы плясали и кривились: привык работать с клавиатурой.
– Что писать, товарищ полковник?
– О своем горячем, непреодолимом желании сражаться на передовом рубеже, – подсказал Романцов.
Когда последняя точка была поставлена, Свиридов поднял на полковника глаза, полные отчаяния и последней, самой слабой, самой ничтожной надежды на чудо.
– Подпись, – безжалостно отрезал Олег Иванович, возвращаясь на свое место.
Свиридов вздохнул. Кончик ручки замер в миллиметре от бумаги, от росчерка, который перечеркивал всю его прежнюю жизнь. В этот самый момент, когда, казалось, все было кончено, дверь кабинета без стука, с наглым толчком, распахнулась, и на пороге возникла монументальная фигура, заслонившая собой свет из приемной.
В кабинет, тяжело ступая и оглядываясь по сторонам, словно ревизор, вошел полковник штаба группировки Поликарп Кондратьевич Кручёных. Это был человек-глыба, с массивной челюстью, густыми бровями и пронзительным взглядом маленьких колючих глаз. Его китель, казалось, вот-вот треснет на могучих плечах.
Год назад Кручёных был пациентом этого госпиталя. Его прихватила межпозвоночная грыжа, да так сильно, что полковник не мог ни сидеть, ни стоять. Из штаба группировки, находившегося в нескольких десятках километров, его доставляли на МТЛБ, в сопровождении целого взвода десантников – на случай нападения вражеских ДРГ. Всю дорогу Поликарп Кондратьевич оглашал окрестности отборным матом, адресуя его то кочкам на дороге, то бездарному, по его мнению, водиле.
Романцов тогда лично курировал его лечение, и за месяц поставил штабиста на ноги, заслужив его скупую, но вескую благодарность. Правда, потом Кручёных всё-таки накатал жалобу на лечившего его военврача Соболева, но впоследствии обошлось.
– Здравия желаю, товарищ полковник! – вытянулся в струнку Романцов, мигом сменив гнев на радушие.
Свиридов, воспользовавшись моментом, отскочил от стола и замер у стены, стараясь стать как можно незаметнее.
– И тебе не хворать, Романцов, – пророкотал Кручёных, проходя вглубь кабинета и с грохотом опускаясь на стул для посетителей, который жалобно скрипнул под его весом. – Вот, заехал провериться. Давление что-то шалит. То в висках стучит, то перед глазами мушки летают. Врач наш местный сказал – гипертония. Надо бы обследоваться, пока инсульт не хватил.
– Конечно-конечно, Поликарп Кондратьевич! – засуетился Романцов. – Сейчас все организуем. Лучших специалистов подключим! Свиридов, живо организуй полковнику отдельную палату и вызови кардиолога!
Кручёных остановил сержанта властным жестом.
– Погоди, боец. Успеется. – Он перевел свой тяжелый взгляд с Романцова на Свиридова и обратно. – А что это вы тут делали, если не секрет? У сержанта твоего вид такой, будто он только что с того света вернулся.
Романцов на мгновение запнулся.
– Да так… рабочий момент. Сержант Свиридов у меня на передовую рвется. Вот, рапорт пишет о переводе.
Кручёных удивленно приподнял бровь. Он внимательно посмотрел на бледного, испуганного Свиридова, затем снова на Романцова. В его глазах мелькнула хитрая искорка.
– На передовую, говоришь? – протянул он. – А чего это ты, Романцов, такого ценного помощника от себя отпускаешь? Он же у тебя, я помню, головастый. Всю компьютерную сеть в штабе мне тогда за полдня наладил. Что, получше кого нашел? Или этот чем-то не угодил?
Вопрос был задан в лоб, и увернуться от него было невозможно. Романцов понял, что его легенда о «скромном патриоте» здесь не пройдет. Кручёных был слишком опытным и проницательным, чтобы купиться на такую дешевую уловку.
– Поликарп Кондратьевич, это… разговор не для посторонних ушей, – понизив голос, сказал Романцов и кивнул в сторону Свиридова.
– А ну, выйди, сержант, – приказал Кручёных. – И жди в приемной. Может, еще понадобишься.
Когда дверь за Свиридовым закрылась, Кручёных подался вперед, положив свои огромные руки на стол Романцова.
– Ну, выкладывай, Олег Иваныч. Что натворил твой «ординарец»?
Олег Иванович тяжело, с шумом, вздохнул, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Перед этим человеком-скалой, казалось, не было смысла юлить, пытаться скрыть истинные мотивы. Кручёных видел людей насквозь, особенно таких, как Романцов, – гражданских, лишь недавно примеривших офицерскую форму, и, кадровый военный до мозга костей, искренне их презирал.
Романцов коротко, сжато, стараясь придать голосу официальную сухость, но то и дело срываясь на злые, отрывистые фразы, рассказал всё. Про анонимные пасквили, которые уже несколько недель, словно ядовитый плющ, оплетали стены госпиталя, порождая слухи и подрывая его авторитет. Про унизительный визит столичных журналистов, тыкавших в него камерами и диктофонами; про свой позор, который пришлось топить в выпивке, и про мучительное утреннее похмелье, смешанное с чувством бессильной ярости. И, наконец, про то, как он, словно заправский сыщик, выследил и застал Свиридова с поличным, за написанием очередного «шедевра» – пасквиля, который должен был стать последним гвоздем в крышку гроба его, Романцова, карьеры.
По мере сбивчивого, полного праведного гнева рассказа Олега Ивановича, густые, как щетки, брови Кручёных медленно ползли вверх, а в уголках его волевых губ затаилась едва заметная, хищная усмешка. Когда начальник госпиталя, наконец, выдохся и замолчал, ожидая увидеть на лице штабиста грозное сочувствие и приказ о немедленной расправе провинившегося, тот вдруг откинулся на спинку стула и разразился оглушительным, громоподобным хохотом.
Он грохотал так, что по его багровым щекам текли слезы, а могучее тело сотрясалось, словно при землетрясении. Стекла в книжном шкафу тихо задребезжали вместе со стаканами.
– Ой, не могу… Романцов… ой, уморил! – вытирая непрошеные слезы тыльной стороной огромной ладони, проговорил Кручёных, с трудом переводя дух. – Так это твой сержант и есть тот самый гений, автор бессмертных «Госпитальных ведомостей»?
Романцов ошарашенно, ничего не понимая, смотрел на него. Мир перевернулся. Тот, от кого он ждал поддержки, откровенно издевался над его бедой.
– Вы… вы читали? – только и смог выдавить Олег Иванович.
– Читал? Да у нас в штабе группировки каждый новый выпуск ждут, как приказа о наступлении! – прогремел Кручёных. – Мы их на лучшей бумаге распечатываем или друг другу по защищенным каналам пересылаем, до дыр зачитываем! Я, грешным делом, думал, это какой-то журналист мобилизованный строчит, из бывших диванных экспертов, а это, оказывается, твой Свиридов! Ай да молодец!
Кручёных снова залился хохотом, но на этот раз в его смехе слышались нотки неподдельного восхищения.
– Романцов, ты что?! – вдруг резко посерьезнев, сказал он, и его маленькие глазки впились в начальника госпиталя, как два стальных буравчика. – Да ты в своем уме? Его – на передовую! Такого человека! Это же талант! Чистый, незамутненный, самородный! Я и не знал, что это он пишет! Да ему литературную премию имени Салтыкова-Щедрина нужно дать! И придётся посмертно, если ты его все-таки отправишь под пули! Это же классическая сатира, острая, как скальпель хирурга, бьющая не в бровь, а в самый глаз! Он же подмечает все наши армейские несуразности, все те глупости, которые давно искоренить пора и сделать нашу армию чище и лучше!
Полковник Кручёных грузно поднялся и прошелся по кабинету, заложив руки за спину.
– Ты пойми, дурная твоя голова, – он по-отечески ткнул пальцем в сторону Романцова, – такие люди – на вес золота. Они – как зеркало. Да, отражение в нём иногда получается кривое, но на зеркало неча пенять. Он же не со зла, не из предательства, а от ума своего острого и наблюдательности. Парень этот Родину не продает, он просто высмеивает то, что действительно смешно. А такого у нас, сам знаешь, порой хватает с избытком.
Поликарп Кондратьевич остановился прямо перед столом Романцова и навис над ним, как грозовая туча. Взгляд его был строгим и не терпящим никаких возражений.
– Так вот, приказываю: оставить Свиридова в покое. Рапорт его порвать и пепел развеять по ветру, чтобы и памяти не осталось. И дать парню возможность продолжать творить. Можешь даже выделить ему отдельный компьютер, чтобы служебный не занимал, и доступ в интернет без ограничений. И скажи ему, чтобы мне лично экземпляры присылал. Свежие. С автографом. Для коллекции, – Кручёных подмигнул и добавил тише: – И для Особого отдела, если палку перегнёт. На всякий случай.
Романцов стоял, раздавленный, униженный и морально уничтоженный. Вся его праведная ярость, вся тщательно выстроенная жажда мести рассыпались в прах под этим неожиданным, сокрушительным напором. Он хотел возразить, сказать, что это подрывает дисциплину, что это насмешка над ранеными и офицерами, но, встретившись с ледяным, стальным взглядом Кручёных, понял, что это абсолютно бесполезно. Слово штабного полковника – закон.
– Вы серьезно, Поликарп Кондратьевич? – прошептал Олег Иванович пересохшими губами.
– Абсолютно. Считай это моим личным вкладом в развитие армейской словесности. И в твое душевное здоровье, между прочим. Научись смеяться над собой, Романцов, и жить станет значительно легче. Все, вызывай своего сатирика. И кардиолога для меня не забудь. Давление само себя не вылечит.
Прочистив горло, Романцов позвал сержанта. Он был вынужден повиноваться. Его идеально продуманный, красивый в своей жестокости план мести рухнул, разбившись о совершенно непредвиденное препятствие – любовь большого начальника к острой и злободневной сатире. Свиридов был спасен, а сам Олег Иванович остался один на один со своим бессильным гневом и ощущением полного, сокрушительного, оглушительного поражения. В приемной уже слышались тихие, почти неслышные шаги – в кабинет входил прощенный и, как внезапно оказалось, признанный литературный талант сержант Константин Свиридов.