Часть 9. Глава 95
Особенно тяжелым выдался день, когда их бросили на подмогу в соседний сектор, где земля горела под ногами от ожесточенных боев. Противник применил кассетные боеприпасы, и земля оказалась усеяна ранеными: не повезло штурмовой роте, которую накрыло во время перемещения. Медицинская «таблетка», их спасительная броня, превратилась в безостановочный конвейер. Они забирали по двое-трое бойцов, мчались до пункта стабилизации, где их уже ждали измученные врачи, передавали «трехсотых» с рук на руки и, не глуша мотор, неслись обратно, в самое пекло.
В один из таких рейсов забрали сразу троих. Один, с проникающим ранением живота, хрипел и молил о воде, второй – с тяжелой контузией и ожогами, молча смотрел в потолок невидящими глазами, а третий – молодой парень лет двадцати трёх, которому осколком почти оторвало руку. Она безжизненно болталась, держась лишь на нескольких лоскутах мягких тканей.
Костя-Студент, не теряя ни секунды, наложил турникет высоко на плечо, чтобы остановить хлещущую фонтаном кровь. Рядовой был без сознания, его лицо стало белым, как бумага. Валя, отчаянно кусая губы, пыталась найти вену, чтобы поставить капельницу с противошоковым раствором, но сосуды «спрятались», спавшись от массивной кровопотери. Машину нещадно трясло на ухабах, и попасть иглой в тонкую, ускользающую ниточку было практически невозможно.
– Не могу найти вену! – крикнула она, перекрывая стоны и скрежет металла.
– Костный доступ! – рявкнул Костя, не отрываясь от бойца с ранением в живот, которому он плотно тампонировал рану гемостатическим бинтом. – Сверли!
Внутрикостная инфузия. Этот термин, сухой и академический, бился в виске у Вали, пока она смотрела на серое, почти безжизненное лицо молодого парня. Она знала теорию, десятки раз всаживала иглу в твердый пластик манекена на учениях, но никогда не делала этого на живом, теплом, умирающем человеке. Это был последний довод, отчаянный крик в пустоту, когда вены уже спались, исчезли, и другие способы введения лекарств были недоступны.
Медсестра достала из специальной укладки устройство для внутрикостного доступа – оно холодно и тяжело легло в дрожащую руку, напоминая небольшой, уродливый пистолет, только созданный не убивать, а спасать. Найти нужную точку на бугристости большеберцовой кости, прижать, зажмуриться на долю секунды и нажать на спуск. Резкий, сухой щелчок, словно сломалась ветка, и игла вошла в костную ткань. Парень на носилках даже не вздрогнул, его тело было уже за пределами боли. Валя, не дыша, быстро подсоединила систему, и спасительный раствор начал поступать прямо в костный мозг, откуда мгновенно, жадно всасывался в иссякающий кровоток.
Она работала, как хорошо отлаженный, но бездушный механизм, переключаясь с одного раненого на другого, не позволяя себе думать и чувствовать. Одному – обезболивающее, другому – поправить жгут, отметив время на кусочке пластыря, третьему – просто держать за руку и следить за дыханием, которое становилось все реже и реже. В тесном, душном, переполненном грузовом отсеке «таблетки» стоял густой, тяжелый запах. Это было личное, замкнутое чистилище Валентины Парфёновой, её персональное поле боя, где врагом являлась безликая, равнодушная смерть, а оружием – знания, отточенные до автоматизма навыки и отчаянное, почти животное желание спасти.
Когда они в очередной раз, подпрыгивая на ухабах, примчались в своё расположение, их встретил сам Док. Он стоял на крыльце в операционной робе, насквозь забрызганной алыми каплями, и его обычно непроницаемое лицо было серым, вылепленным из пепла и усталости.
– Парфёнова, Студент, живо сюда! – крикнул он, и голос сорвался от напряжения, пока сам помогал выгружать носилки. – Руки нужны. У нас полный завал.
Пункт стабилизации, наспех оборудованный в подвале бывшей школы, напоминал растревоженный муравейник. На полу, на носилках, на сдвинутых вместе партах лежали, сидели и стонали раненые. Врачи и фельдшеры в грязных халатах метались между ними, их резкие, обрывистые голоса сливались в один непрерывный гул: «Скальпель!», «Зажим, быстро!», «Еще плазмы!», «Давление падает, теряем его!» Воздух был густым и тяжелым.
Валю поставили ассистировать Доку. Он склонился над тем самым парнем с перебитой рукой, которому она ставила внутрикостник.
– Высокая ампутация, – коротко, без эмоций бросил он, не глядя на нее. – Другого пути нет. Иначе гангрена и смерть. Держи крючки.
Валентина и раньше бывала в операционной. Но здесь всё почему-то выглядело намного страшнее. Вид разорванных мягких тканей, мышц и костей, а еще тошнотворный, сладковатый запах, идущий из-под коагулятора, – все это обрушилось на нее разом, подкатывая к горлу ледяной волной. Но медсестра заставила себя смотреть, вцепившись пальцами в холодный металл инструмента, чтобы работать. Подавала зажимы, промокала тампонами заливавшую всё вокруг настоящей, выполняла отрывистые команды Дока. Она смотрела на его руки – большие, грубые, мозолистые руки механика, а не хирурга, – и видела, как они творят страшное и необходимое чудо. Быстро, точно, без единого лишнего, суетливого движения.
Врач не просто отрезал то, что уже было мертво, он с ювелирной точностью формировал культю, перевязывал тончайшие нити сосудов, сшивал мышцы, давая этому безымянному парню шанс на будущее, на протез, на жизнь, пусть и искалеченную.
В тот день она простояла на ногах у операционного стола почти двенадцать часов без единого перерыва. Делала перевязки, ставила капельницы, готовила инструменты, снова и снова ассистировала. Когда последнего тяжелого «трёхсотого» погрузили в машину для отправки в тыловой госпиталь, Валя, шатаясь, вышла на улицу. Ноги не держали, в ушах стоял непрерывный звон. Она медленно опустилась на землю, прислонившись спиной к холодной, шершавой кирпичной стене.
Медсестра не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей, свинцовой усталости, которая вымыла из нее все – страх, боль, жалость. Она закрыла глаза и впервые за много дней беззвучно заплакала. Это были тихие, тяжелые слезы опустошения, бессильной жалости и странного, горького счастья от того, что сегодня они снова оказались сильнее смерти.
***
В череде бесконечных выездов и бессонных ночей, похожих один на другой, как гильзы в пулеметной ленте, случались минуты затишья. Короткие, хрупкие, как первый лед на луже, но оттого еще более ценные, эти мгновения позволяли людям вспомнить, что они – люди. В такие моменты жизнь в их полуразрушенном доме на окраине мертвой деревни начинала теплиться, словно огонек в пробитой снарядом печурке.
Дед, молчаливый и суровый на выездах, оказывался заядлым шахматистом и мог часами просиживать над доской с кем-нибудь из бойцов, погруженный в молчаливую баталию деревянных фигурок. Костя-Студент доставал гитару и тихо, чтобы не привлекать внимание «птичек», пел старые песни. Его молодой голос звучал в полумраке подвала удивительно трогательно и чисто, вырывая из душ слушателей занозы ненависти и страха.
Валентина в эти минуты писала письма домой. Сыну она рисовала смешных зверушек и рассказывала сказки про храброго ежика, который защищает свой лес. Родителям писала коротко: «Жива, здорова, все в порядке. Не волнуйтесь». Она знала, что каждое ее слово будет прочитано десятки раз, и старалась не пугать их. Но иногда, глядя на фотографию улыбающегося сынишки, она чувствовала такой приступ тоски, что, казалось, сердце разорвется на части. Мысль о том, что может его больше не увидеть, была страшнее любых обстрелов.
Однажды, во время такого затишья, по рации пришел необычный вызов. Разведгруппа, вернувшаяся с задания, притащила с собой «языка» – пленного. Он был ранен в ногу и нуждался в медицинской помощи.
– Док, что с ним делать? – спросил командир разведчиков, высокий мужчина с позывным «Шаман».
– Как что? Помощь оказать, – спокойно ответил Док, даже не поднимая головы от бумаг. – Он теперь не враг, а пленный. И раненый. Валя, Студент, займитесь.
Пленный сидел на земле, прислонившись к стене дома. Он был молод, примерно ровесник Кости. Грязная, порванная форма, испуганные, затравленные глаза. С недоверием и страхом смотрел на подошедших к нему медиков.
Парфёнова на мгновение замерла. Перед ней был враг. Тот, кто, возможно, несколько дней назад стрелял в ее товарищей, в их «таблетку». Внутри поднялась волна холодной ненависти. Но потом она увидела его ногу – штанина пропиталась алым, наспех наложенная повязка сползла, обнажая рваную рану. И профессиональный долг перевесил все остальные чувства. Она была медсестрой, а перед ней – пациент.
Они работали молча. Костя разрезал штанину, Валя промыла рану антисептиком. Осколок был неглубоким, кость не задета. Пленный морщился от боли, но молчал, лишь крепко стискивал зубы. Когда Валя делала ему укол обезболивающего, он вздрогнул и посмотрел на нее. В его глазах уже не было ненависти, только удивление и что-то похожее на благодарность.
Когда с перевязкой было покончено, Валя протянула ему флягу с водой. Он с жадностью припал к ней, потом вернул и тихо, с акцентом, сказал:
– Дякую… Спасибо.
Валентина ничего не ответила, только тяжело, словно не своя, голова качнулась в согласии. Она чувствовала себя выжженной дотла, опустошенной, будто из нее вынули что-то важное, оставив взамен гулкую, холодную пустоту. Этот парень, враг, говорил на почти таком же языке, и в его молодых, испуганных глазах, так похожих на глаза Кости-Студента, она увидела не ненависть, а лишь боль и страх.
Битва света и тьмы, которая до этого казалась чем-то простым и понятным, как черно-белый плакат, где есть «свои» и «чужие», вдруг обернулась к ней своей подлинной, чудовищной и абсурдной сложностью, начавшей давить на плечи тяжёлым грузом.
Вечером, когда гул мотора увозившей пленного машины затих в стылой мгле, а на землю легла колючая, промозглая тишина, Валя нашла Дока. Он сидел в их пропахшем пылью закутке, при свете тусклой лампочки, колдуя над стареньким дефибриллятором.
– Товарищ капитан, разрешите обратиться?
– Валяй, Парфёнова, – разрешил он, не отрываясь от путаницы проводов. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе хирурга, двигались уверенно, несмотря на слабое освещение.
– Почему... – она запнулась, голос предательски дрогнул. – Почему мы их лечим? Они же... враги.
Док отложил инструменты и медленно поднял на нее свои усталые, все на свете повидавшие и оттого все понимающие глаза. В их глубине плескалась такая смертельная усталость, что Вале стало не по себе.
– Потому что мы – врачи, Парфёнова. А не палачи. Наше дело – штопать жизнь, вытаскивать ее с того света. Любую. А кто там прав, кто виноват – без нас разберутся те, кому положено. Если мы начнем выбирать, в ком жизнь спасать, а кому дать умереть, перестанем быть людьми. Мы превратимся в таких же зверей, как нацисты с той стороны. Поняла?
– Так точно, – еле слышно ответила Валя, чувствуя, как по щеке ползет горячая слеза.
В тот вечер она долго не могла заснуть, ворочаясь на жестких нарах. Слова Дока, въевшиеся в память испуганные глаза пленного, собственное горькое смятение – все это смешалось в тяжелый, вязкий ком. Она с леденящей ясностью поняла, что эта битва оставляет шрамы не только на теле, а еще вгоняет в душу осколки, которые не вытащить никаким пинцетом. И эти невидимые раны, возможно, самые страшные. Они будут ныть и кровоточить еще долгие годы после того, как смолкнут последние выстрелы.
«Душевная поддержка нужна всем, кто прошел через это горнило, – думала Валя. – А здесь, на передовой, откуда психологам взяться?» Она поняла: таким специалистом может стать лишь тот, с кем делишь блиндаж. Кто сидит рядом в холодном подвале и молча протягивает тебе кружку обжигающего, горького чая, который дороже всех лекарств на свете.