Часть 9. Глава 94
Затишье, опустившееся на их участок фронта после ночного, полного крови и стонов выезда, было обманчивым и вязким, как болотная топь. Оно не приносило облегчения, а лишь туже натягивало и без того звенящие нервы, заставляя вслушиваться в каждый шорох, в каждый далекий вздох уставшей от металла и пропахшей гарью земли.
Валентина, сменив пропитанную алыми пятнами и собственным едким потом камуфляжную форму на чистую, хотя и застиранную, пыталась забыться сном, но он не шел. Боялся этой тишины, как лесной обитатель опасается, предчувствуя затаившегося перед прыжком хищника. Образы первого боевого дежурства, обожженные и исковерканные, въевшиеся в память, стояли перед глазами с фотографической четкостью: широко раскрытые, уже стекленеющие от ужаса глаза молодого лейтенанта, пузырящаяся на растрескавшихся губах розовая пена, и страшный, нечеловеческий свист воздуха, с хлюпаньем вырывающегося из пробитого легкого.
Медсестра снова и снова, с беспощадной дотошностью, прокручивала в голове свои действия, анализируя каждое движение, каждую секунду, будто на учебном прогоне. Все ли сделала правильно, по уставу, по совести? Можно ли было быстрее, точнее, спасительнее? Эти вопросы, беззвучные и острые, как игла, которой она давала выход скопившемуся в плевре воздуху, колол ее собственную душу.
– Не спится? – тихий, чуть охрипший голос Кости-Студента вырвал ее из оцепенения. Он сидел рядом на грубо сколоченном ящике из-под снарядов, чистил свой автомат с той сосредоточенностью хирурга перед сложной операцией, какая бывает только у людей, знающих истинную цену жизни и смерти. Каждый щелчок и движение промасленной ветошью были выверены и полны внутреннего смысла.
– Не получается, – честно, почти шепотом, призналась Валя, садясь на своем импровизированном ложе из досок и брошенного поверх них спальника. – Все думаю о том парне... с пневмотораксом. Выжил ли? Довезли?
– Док сказал, стабильный. Довезли вовремя, – Костя на мгновение оторвался от своего занятия, и в полумраке блиндажа блеснули его усталые, но внимательные глаза. – Ты все сделала как по учебнику, Валюш. Игла – это было сильно. Не каждый решится в первый раз, в такой мясорубке, когда вокруг все горит и кричит. Ты не дрогнула.
От его скупых, но веских слов на сердце молодой женщины стало немного легче. Здесь, на передовой, похвала была редкой и ценной валютой, дороже сахара и табака. Особенно от тех, кто уже видел этот ад не один месяц и научился отличать показушную храбрость от истинного мужества.
– Спасибо, Кость.
– Да не за что. Мы тут все в одной лодке, привязанные одним канатом. Либо вместе выгребаем, либо вместе на дно, – он криво усмехнулся, но глаза оставались серьезными, взрослыми не по годам. – Главное, не давай этому сожрать тебя изнутри. Не примеряй на себя каждую смерть. Думай о том, что ты их спасла, вырвала из когтей. А дальше – работа других врачей, в тишине, под лампами. Да и сама всё это видела там, в своём госпитале. Наша задача – вытащить из «красной зоны» и не дать «отъехать» по дороге. Мы – паромщики.
– Главное, в Харонов не превратиться, – задумчиво сказала Валя.
– В кого?
– В Харонов, – повторила Валя, не отрывая взгляда от бетонной стены, словно видела там отблески подземной реки. – В греческих мифах был такой персонаж. Мрачный старик, который перевозил души умерших через реку Стикс в царство мёртвых.
Она сделала паузу, давая словам впитаться в промозглую ночную тишину.
– Понимаешь, он тоже паромщик, как и мы. Только мы тащим ребят с того света на этот. А он – наоборот, в один конец, откуда возврата уже нет. За свою работу он брал плату – монетку, которую клали покойнику под язык. Просто перевозчик, безразличный и неумолимый, для которого что живой, что мёртвый – лишь работа. Вот я и думаю... главное, чтобы и для нас это не стало просто работой.
– Чтобы мы, вытаскивая их из этого ада, не начали видеть в них не живых людей, а просто груз, который нужно доставить. И не перепутать берега, – продолжил Студент, когда медсестра сделала паузу.
– Точно.
Их разговор, едва начавшийся, был оборван резким хрипом рации на поясе у Студента. Голос Дока был, как всегда, спокоен и деловит, но в этом спокойствии, как трещина в толстом стекле, слышались новые, тревожные нотки.
– Студент, Дед, Парфёнова. К машине. Срочно. Есть работа. «Серая зона». Один «трехсотый», тяжелый. Снайпер работает. Забирать будем «по-серому».
Сердце Валентины снова ухнуло вниз, в холодную, липкую пустоту. «Серая зона» – так называли эту проклятую ничейную землю между позициями, простреливаемую насквозь свинцовым дождем и просматриваемую операторами дронов. Эвакуация оттуда считалась одной из самых опасных, почти самоубийственных операций. А «по-серому» означало работать в короткий, предательский промежуток времени в сумерках, когда дневная оптика уже слепнет, а для ночной еще слишком светло. Это призрачный шанс проскочить незамеченными, но и риск был огромен, как небо над этим истерзанным полем.
Дед, их бессменный водитель, уже прогревал мотор «таблетки», его лицо, изрезанное морщинами, как карта фронтовых дорог, было непроницаемо, словно высечено из древнего камня. Он лишь коротко кивнул медикам, указывая на места в темном, пахнущем лекарствами и железом кузове. В этот раз они ехали без света, погружаясь в густеющие, сизые тени вечера. Тряска на ухабах казалась еще сильнее, а каждый звук за тонкой броней – выстрел, далекий, глухой разрыв, сухой треск ветки под колесом – заставлял вздрагивать и вжиматься в холодный металл.
Машина замерла у последней лесополосы, вцепившейся в землю изуродованными снарядами деревьями. Дальше начиналось открытое, изрытое воронками поле – та самая «серая зона», молчаливая и жуткая в своей неподвижности.
– Дальше пешком, – бросил Дед, его голос был глух и резок. – Метров триста. Двигайтесь быстро, от воронки к воронке. Только смотрите, осторожно. Снайпер там. Уже пристрелял всё и будет ждать, когда мы за приманкой полезем. Не дайте ему второго шанса.
Костя толкнул в руки Вале легкие, почти невесомые волокуши – специальное тканевое полотно, предназначенное для вытаскивания раненых из самого пекла. Они выскользнули из самодельно и потому довольно легко бронированной «таблетки», пригнувшись так низко, что пальцы скребли по мерзлой, утыканной осколками земле, и рванули к ближайшей воронке. Воздух был плотным, спертым, он пах смертью – едкой смесью сгоревшей солярки, пороховой гари и сладковатым, тошнотворным запахом неубранных тел противника. С той стороны не спешили забирать своих покойников.
Вокруг, куда ни глянь, громоздились ржавые, изувеченные остовы техники, перемешанные с глыбами чёрной земли и торчащими из земли, словно хищные зубы, кусками металла. Но давила на уши не эта картина разрушения, а звенящая, противоестественная тишина. Та, в которой любой шорох казался оглушительным, а в высоте, едва различимо, могло висеть невидимое всевидящее око – дрон, терпеливо выжидающий свою жертву. От этой мысли становилось еще страшнее.
Медики нашли того, за кем пришли, в полуразрушенном, осыпавшемся окопе. Молодой парень, почти мальчишка с еще не сошедшим юношеским пушком на щеках, лежал, привалившись к влажной земляной стене. Нога была вывернута под неестественным, страшным углом, а пропитанные темной, запекшейся кровью штаны не оставляли сомнений в серьезности ранения. Он был в сознании, но слаб до предела; пересохшие, бескровные губы потрескались, а в глазах застыла мутная пленка боли.
– Тихо, братишка, свои, – прошептал Костя, змеей подползая к нему, стараясь не создавать лишних движений. – Сейчас вытащим.
Валентина, распластавшись на дне окопа, чтобы ни одна часть тела не высовывалась над бруствером, разрезала штанину. Картина была жуткой: пуля раздробила кость чуть выше колена. Кровотечение оказалось сильным, обильным, но, на счастье, не артериальным – алого фонтана не было. Костя, работая быстро, уже накладывал жгут, затягивая его с такой силой, что парень глухо застонал. Валя, отбросив пустые мысли, готовила шприц-тюбик с обезболивающим, ее пальцы действовали почти автоматически.
– Снайпер... – прохрипел раненый, с трудом шевеля языком. – Как только пытаюсь двинуться... бьет. И птичка... висела...
В этот момент над их головами со злым, режущим воздух щелчком пронеслась пуля, впившись в бруствер и осыпав их комьями земли. Медики инстинктивно вжались в дно окопа, чувствуя себя пойманными в ловушку.
– Работает, псина, – процедил Студент. – Ждет, пока мы его на носилки грузить начнем, чтобы всех троих взять. Возможно, с дрона корректирует. Валя, как вколешь, сразу на волокуши его. Дед дымы поставит, под их прикрытием побежим.
Валентина сделала бойцу укол в бедро, чувствуя, как напряглась под иглой мышца. Они вдвоем, предельно осторожно, переложили обмякшее тело на скользкую ткань волокуш. Костя коротко бросил в рацию сигнал Деду. Через несколько секунд недалеко от них с глухим стуком упали и зашипели, извергая клубы густого дыма, несколько дымовых шашек. Белая, едкая пелена быстро отсекала их от предполагаемой позиции снайпера, создавая призрачный, колеблющийся занавес.
– Давай! – выдохнул Костя.
Они рванули, таща за собой тяжелеющие с каждым метром волокуши. Бежать по изрытой, вязкой земле было нечеловечески тяжело, ноги увязали в грязи, смешанной с кусками металла и дерева. Раненый стонал при каждом толчке, при любом неловком движении. Свист пуль над головой стал чаще; снайпер стрелял вслепую, наугад, в сторону клубящегося дыма. Казалось, эти триста метров до почти спасительной брони «таблетки» растянулись в бесконечность. Каждый шаг давался с боем, с разрывающим легкие усилием.
Когда они, наконец, ввалили раненого в машину и Костя с грохотом захлопнул тяжелую дверь, Валя рухнула на холодный металлический пол, не в силах отдышаться. Сердце колотилось в ребра с такой силой, что, казалось, вот-вот проломит грудную клетку. Она снова была вся в грязи и чужой, липкой крови, но боец был с ними, жив. Дед уже гнал машину обратно, выжимая из старенького УАЗа все, на что тот был способен.
***
Следующая неделя, казалось, навсегда слиплась в один бесконечный, выматывающий до последней жилы день, туго сплетенный из рева моторов, рваного грохота разрывов и тихих, почти беззвучных стонов раненых. Этот звук был страшнее любого шума. Экипаж Деда, вгрызаясь в работу, как в чернозём, трудился на износ, на пределе того, что может выдержать человек.
Вызовы сыпались один за другим, едва они успевали, чертыхаясь, вернуться на базу, в лихорадочной спешке пополнить медицинские укладки и смыть с себя чужую, липкую и быстро остывающую кровь. Валентина научилась выхватывать у боевых действий короткие, тревожные мгновения сна по 15-20 минут в трясущейся, лязгающей машине, прислонившись усталым виском к безразличной, холодной броне. Научилась есть на ходу, давясь сухим пайком и запивая его ледяной, отдающей железом водой из фляги. Привыкла различать на слух, что режет воздух – тяжелая мина или быстрый снаряд, а может пикирующая фэпивишка, и сколько у тебя есть секунд, чтобы вжаться в землю, слиться с ней, стать незаметной.
Новым, всепроникающим страхом стало небо. Опасность таилась не только в земле и воздухе, но и в жужжащем, почти невидимом хищнике – дроне, который мог появиться ниоткуда и превратить жизнь в смерть в одно мгновение. Это постоянное напряжение, ожидание удара с высоты выматывало нервы до предела, заставляя постоянно вслушиваться в тишину, которая порой была страшнее канонады.
Валя видела все виды увечий, которые только способна нанести современное боестолкновение: огнестрельные, рваные осколочные, страшные минно-взрывные травмы, от которых человек превращался в месиво, ожоги и травматические ампутации. Каждое ранение было отдельной, вырванной из жизни трагедией, но реагировать приходилось по четкому, въевшемуся в подкорку алгоритму, известному в тактической медицине как «Кулак-барин»: остановка массивного кровотечения, обеспечение проходимости дыхательных путей, окклюзионная повязка, контроль жгута и тампонада раны, согревание раненого, обезболивание, применение антибактериальных средств, перевязка ран и иммобилизация, наконец – перенос раненого. Если сложить по первой букве: кровотечение, удушье, легкие и так далее, «Кулак-барин» и получится.
Времени на сантименты, на жалость, на эмоции не было – они непозволительная роскошь в боевых условиях. Эмоции приходили позже, глухой, вязкой ночью, когда она, лежа в спальнике, смотрела в непроглядную темень блиндажа, а перед глазами, как наваждение, всплывали лица тех, кого они вытаскивали с поля боя.