Март в сибирской деревне был обманщиком. С утра солнце слепило глаза, притворяясь весенним, но к вечеру из-за Урала вновь наползала стужа, и снег, подтаявший за день, схватывался колючей, хрустальной коркой. А по ночам зимнее небо, чёрное и звёздное, напоминало, что его владычеству ещё рано кончаться.
В такую ночь в правлении колхоза «Красный путь» свет в окнах горел до самого рассвета. Выявляли врагов народа. Дым махорки стоял в избе густой, едкой пеленой, сквозь которую лица мужиков казались призрачными, размытыми. Но частушка Ерофея Сорокина про Сталина так и повисла в воздухе безличным намёком — свидетелей на него не нашлось. Ни одного.
К утру, уставшие и озлобленные пустотой протокола, мужики разошлись по избам. Остался один председатель Степан Малыгин. Хозяйский дом, отобранный у сбежавшего от раскулачивания хозяина, был его крепостью. Он с наслаждением повалился на широкую кровать, потянулся к новому стёганому одеялу, но тело зябко вздрогнуло — в горнице выстыло. Решил затопить печь перед сном.
Пока он возился с поленьями, по деревне, проваливаясь в снежную крупу, спешила на работу Маша. Она была за уборщицу и делопроизводителя в одном лице. Распахнув дверь в правление, она отшатнулась, охнув, — дым хлестнул в лицо едкой волной.
— Степан Игнатьич! Трубу-то забыли открыть! — всплеснула она руками, и голос её прозвучал как колокольчик в этой угарной тишине.
Она распахнула настежь дверь, принялась махать полотенцем, выгоняя смрад на морозный воздух. В избе стало зябко, но дышать можно было. Принялась за уборку, сметая окурки самокруток и пепел в жестяной совок.
В этот момент в сенях послышались тяжёлые шаги, и в комнату ввалился сторож Василий Стафеев. Он скинул с себя заиндевевший тулуп, бережно повесил на гвоздь, в угол прислонил берданку — старую, без единого патрона. Его тощее, обветренное лицо с подслеповатыми глазами расплылось в улыбке при виде Маши.
— О, Маня! И ты тут! Я аж продрог до костей, карауля это зерно в амбаре. Весна, как говорится, а холодище — хоть шубу надевай.
Мария, приходившаяся Василию свояченицей, поспешила спросить:
— Как там Ариша? И Витька, племянник мой?
— Да наш пострел вовсю хочет на ноги встать, да мы не пущаем. На полу-то дует, будто сквозняк его с ног свалить норовит. Изба-то наша, Маня, знаешь сама, совсем к земле клонится, — вздохнул он и, обернувшись к председателю, перешёл на жалостливый, просящий тон. — Молвят, Никите Телегину дом кулака Титова выделили. Может, и мне можно? У меня ведь двое стариков, дитё малое, да Ариша опять на сносях. Пропадём все…
Малыгин, широко зевнув так, что скулы хрустнули, сказывалась бессонная ночь, махнул рукой:
— Пиши заявление, рассмотрим.
— Да я в грамоте-то не силён, Степан Игнатьич, — засмущался Василий. — Только расписаться могу. Нешто Маня напишет? Она у нас учёная, три зимы в школу отходила.
Председатель, не глядя, кивнул:
— Мария, садись, пиши. От Василия на моё имя. Дом ему Вавилова отпишем.
Он зашагал по избе большими шагами, от печи к порогу. Длинные, почти до паха, белые валенки в ярких новых галошах мерно шаркали по полу. Маша села за стол, достала из ящика лист бумаги, обмакнула перо в чернильницу-непроливайку и стала выводить буквы с непривычки медленно и старательно. Она помнила дом Вавилова — резной, будто пряничный, с коньком на крыше и наличниками, что кружевом опоясывали окна. Самое красивое здание в деревне.
Василий, наблюдая за её работой, очнулся от сладких грёз и спросил с опаской:
— А Сам-то Вавилов… Куда ж он?
Малыгин провёл рукой по своему соломенному чубу, откидывая его назад.
— Пусть в твою избу перебирается. Его всё равно с семьёй на выселку. Постановление уже есть.
Василий взял перо, сжал его в своих корявых, привыкших к топорищу пальцах и с напряжением вывел под текстом свою фамилию, поставив в конце большую, расплывчатую кляксу. Председатель взял листок, свернул его вчетверо и сунул в нагрудный карман гимнастёрки.
— Вот и славно. Сегодня правление подпишет, и с Богом, заселяйся.
Вася несколько секунд стоял, не двигаясь, не веря своему счастью. Потом лицо его снова расплылось в широкой, почти детской улыбке. Он кивнул, схватил свой тулуп и, не надевая, выбежал на улицу, чтобы поскорее донести до Арины невероятную весть: у них будет дом. Настоящий, тёплый, с резными наличниками.
Маша молча смотрела в распахнутую дверь, где таял его силуэт. Морозный воздух струился по полу. Степан Малыгин подошёл к печи, потёр руки.
— Ну что, затопилась наконец. Иди, закрой дверь, Маш. Выстудишь всё.
Она повиновалась. В горнице стало тихо, слышно было только потрескивание поленьев. Председатель стоял к ней спиной, глядя на огонь, который отбрасывал на его лицо неуловимые тени. А Маша думала о Вавилове, который в эту минуту, наверное, будил своих детей в своём пряничном домике, ещё не зная, что его воля уже не его, а добровольная воля колхоза.
***