Рая Ярцева

Развод дался Марине нелегко. Три года качелей с бывшим мужем — сходились-расходились, снова сходились и снова расставались — вымотали её до донышка. Казалось, что сил на новую жизнь уже не осталось. Но время лечит, и спустя год после окончательного разрыва судьба свела её с Андреем. Он появился ярко, как фейерверк: ухаживал красиво, говорил пылко. Марине было двадцать семь, ему — на два года больше. Детей за плечами не имели, а значит, ничто не мешало строить счастье с чистого листа. Сначала всё было похоже на сказку: встречи, свидания, а затем и совместная жизнь в его квартире...

Ирина сидела у окна, тяжело опираясь на костыли, и смотрела, как осенний ветер срывает с тополей последние листья. В комнате было тихо, только часы мерно отсчитывали секунды той самой жизни, которая вдруг взяла и разделилась на «до» и «после». До аварии, до этой проклятой зимы, которую она теперь пережидает в четырёх стенах, как в осаждённой крепости. В прихожей хлопнула дверь — вернулся Иван. Она слышала, как он скинул кроссовки, как прошёл на кухню, загремел чайником. Потом заглянул в комнату, мялся на пороге...

Поезд на юг мерно покачивался, убаюкивая. Анна с двенадцатилетним Сашкой ехали из уральской глубинки на Ставрополье, к свекрам. Муж, Коля, уехал раньше — помогал брату-фермеру с подсолнухами. Говорил, поля там — до самого горизонта. Анька, маленькая, миловидная брюнетка, старалась каждый год вырваться в эту пору: помочь у полевого котла, пока другие на уборке, а потом везти домой, на Урал, ароматное, пахнущее семечками масло. Места им достались счастливые — нижняя и верхняя полка в середине вагона...

Она всё ещё мечтает о встрече. Эта мысль живёт где-то глубоко, под слоями будней, заботами о сыне, подросшем до двенадцати, тихим течением другой жизни. Встретиться, чтобы взглянуть в глаза. Чтобы попросить прощения за всё — за молчание, за отступление, за украденные у них обоих годы. За ложь, которая оказалась не её. Витька. Первая любовь, которая не кончается. Она лишь ушла вглубь, как вода в песок, и продолжает питать корни памяти. Он где-то там, в областном городе, за двести километров. Недалеко и бесконечно далеко...

У Марины муж был нормальным человеком, был отличным отцом и семьянином. Звали его Иван, он работал на заводе мастером механического участка. Иван, этот хмурый неразговорчивый высокий человек, с серыми глазами и шапкой тёмных волос с проседью, никогда не устранялся от семейных проблем. Жена активная, смешливая, противница пластических операций. Они вечером сидели у себя на кухне вдвоём, дочь училась в институте в областном городе. Иван, доедая винегрет, промолвил: -Тебе, Марина, следует немедленно...

— Вернись, я тебе всё прощу! — хриплый, надрывный крик в трубку домашнего телефона. Мобильных тогда и в помине не было. Это был глас вопиющего в пустыне. На том конце провода — молчание, а потом аккуратные гудки. Высокий, спокойный интеллигент, её муж, не думал уезжать с Урала. А начиналось всё с мечты. С мечты Светланы, нашей коллеги. Женщина за сорок, чернявая, с горящими глазами, в движениях — как ртуть. Шептались, что у неё в предках и цыгане, и евреи. Дело, впрочем, не в крови, а в характере — склочном, цепком, мстительном...

Небольшой, утопающий в зелени городок, будто притулившийся на берегу реки, что несёт свои воды в Тобол, а тот — в седой Иртыш, неспешно текущий, чтобы слиться с рекой Обь. Воздух здесь особенный, пахнет свежестью после дождя, цветущими яблонями и далёкой, сладковатой гарью от костров — весной и летом сады и огороды правят бал в этом краю. В одной из местных закусочных, где торговля шла бойко, особенно в выходные, работали двое давних приятелей — Семён и Максим. Оба ровесники, по 28 лет, оба не женаты...

В том уральском городке алюминиевый завод начали строить ещё до войны — по дальновидному замыслу сверху. И оказалось, предусмотрительно: в лихую военную пору он один будет держать фронт «крылатого металла» против двадцати европейских заводов. На стройке трудилось тысяч тридцать народу. Трудно даже представить этот человеческий муравейник. Казённого жилья не хватало, и люди рыли себе землянки по склонам оврагов. Возле каждой старались разбить огородик, а самые хозяйственные заводили коз или кур. Стояла тёплая, золотая осень...

Сибирь, начало тридцатых. Село вымерло, притихло под низким свинцовым небом. Лишь из редких труб валил густой, неподвижный дым — топились запоздалые печи. Дуся, согнувшись под коромыслом, шла к колодцу. Ветер налетал порывами, толкался в бока, раскачивая пустые ведра. Обратно она понесёт только по полведра— больше ей, двенадцатилетней, было не поднять. У колодца кучковались соседки. Завидев Дусю,они примолкли, а потом, склонив головы, зашептались с удвоенной силой. Девочка, не поднимая глаз, набрала воды и потащилась обратно, чувствуя на спине их колючие взгляды...

Десять лет на пенсии — срок немалый, но для Нины Ивановны слова «заслуженный отдых» звучали горькой насмешкой. Её «отдых» был похож на изнурительный марафон: мелкий бизнес, купля-продажа, вечная возня с должниками, для которых взятый в долг товар волшебным образом превращался в подарок к получке. В тот ноябрьский вечер, пропитанный мелким ледяным дождём, она вернулась домой выжатой, как лимон. Хмурое небо, не желая расставаться с серыми красками, так и не уступило место дню, создавая ощущение бесконечных сумерек...

Три года тишины. Три года, прошедшие с того дня, как Пётр и Роза начали выстраивать свой общий дом, были для них эпохой покоя и созидания. Их мир был наполнен радостными хлопотами, связанными с подрастающим сыном. Этот покой куплен дорогой ценой — тяжёлым расставанием Петра с прошлым, с той жизнью, где он семь лет пытался построить семью с Галей, чья измена поставила жирную точку в их отношениях. Но у каждого прошлого есть свои призраки. Самым нежным и болезненным из них была Майя — дочь Гали, которую Пётр растил как родную...

На кухне, как известно, хозяйка должна быть одна. Этот незыблемый закон отчаянно пыталась отстоять Юлия, двадцатитрехлетняя брюнетка с огоньком в глазах. Её муж, Вова, голубоглазый богатырь на три года старше, был при всей своей внешней мощи человеком тихим, стеснительным, вечно озабоченным мнением окружающих. Его заниженная самооценка, эта тень, следовавшая за ним с детства, добралась и до супружеской спальни, охладив пыл и построив между ними невидимую, но прочную стену. Мечты о страстном союзе разбивались о реальность неловких прикосновений и долгих, тягостных молчаний...