Морозное сибирское утро дышало безмятежным покоем. Небо на востоке, окрашенное в нежные, прозрачные тона, напоминало разрез незрелого арбуза. Снег, запорошивший ветви деревьев, лежал хрустальным пухом, превращая знакомое село в диковинный, праздничный мир. Казалось, сама природа застыла в благоговейной тишине.
Тишину эту разорвало хриплое, отчаянное мычание за покосившимся забором. Маша, стоявшая в середине двора с коромыслом, нахмурилась.
— Дуся, сбегай, погляди, что там за шум!
Младшая сестра лишь распахнула калитку, как внутрь, ворвалась корова Зорька. В её ногах путался тощий телёнок. Она тяжело, по-больному дышала, а её вымя, некогда тугой кувшин, болталось пустой и грязной тряпичной сумкой.
— Смотри, Маша! — захлебнувшись от восторга, крикнула Дуся. — Зорька-то какая умная! Сама из колхоза дорогу домой нашла!
Хозяйка не могла узнать свою «ведёрницу». Вместо ухоженной бодрой коровы перед ней стояло замызганное, облезшее существо, с впалыми боками и острым, как пила, хребтом. Маша, сметя всё с крыльца, кинулась доить — тёплую воду принесла, тряпицу мягкую. Но хлопоты были напрасны: молока не было. Его высосал телёнок, что жался к ногам матери, жадно хватая в хлеву жухлое сено.
Пока Маша с горечью убирала давно не используемый подойник, Дуся, сбегав к колодцу, принесла вести, от которых кровь стыла в жилах.
— Все скотину из колхоза разбирают! Газету какую-то читают, кто грамотный. Иван Теплов ворота настежь распахнул — всех коров на улицу! Кто поумней, те сами побрели, а остальные по дороге шляются. А своих овец и лошадь он в хлев закрыл!
Дуся выпалила это скороговоркой. Маша, сердцем понимая, что медлить нельзя, лишь бросила:
— Дуня, беги, хлеба с солью захвати! За овцами! Сами не придут!
— Да как мы их опознаем-то?!
— Тавро у каждой на ухе есть! — уже на ходу крикнула Маша, завязывая старенькую кашемировую шаль.
Сестры побежали по накатанной дороге, под ногами хрустел снег, в лицо бил колкий ветер. Ворота избы Чугунова, высланного кулака, где теперь стояла колхозная скотина, были распахнуты настежь. Двор гудел, как растревоженный улей. В загоне, сбившись в кучу, метались и блеяли овцы, а люди кричали, ругались, пытаясь выловить своих.
— Гляди, Маша! — Дуся толкнула сестру локтем. — Баба-то, баба! Прям на стадо упала, орет, а встать не может, овцы её, словно бревно, по двору катают!
— Не глазеть! Искать своих! — отрезала Маша, сжимая в кармане горбушку хлеба.
Возвращались они затемно, едва справляясь с отбившимися от стада овцами. Село гудело, полное отчаянного мычания, блеяния и людских пересудов. В избе-читальне, что была в доме Чугунова, уже зажгли свет, и редкие снежинки, словно мошки, роились в его жёлтых квадратах.
За ужином Самоха, муж Машин, мрачный как туча, выговаривал им:
— Нечего было светиться! Всё равно гнать обратно придётся. В конторе уполномоченный из района, в белых бурках, с кожей. Собрание собирают, зачинщиков искать будут. Как бы вас в первую очередь не замели!
— Да наша Зорька сама пришла! — попыталась возразить Маша.
— Там разбираться не станут! — отрезал Самоха, и в его словах была тяжёлая, знакомая сердцу, правда.
В этот миг раздался резкий, сухой стук в оконное стекло. Посыльный, не дожидаясь ответа, прокричал в темноту:
— На собрание! Всем!
Сердца у хозяев зашлись тихим, холодным ужасом.
Собрались в той же избе-читальне. Народу набилось битком, пахло овчиной, махоркой и человеческим страхом. Уполномоченный, молодой, с гладко зачёсанными волосами и вощёными усами, стоял у стола, покрытого кумачовой скатертью. Его белые бурки с коричневой оторочкой казались инородным, пугающим телом в этой убогой обстановке. Рядом с ним — бледный, как полотно, председатель колхоза.
— Товарищи! — голос у уполномоченного был высоким и пронзительным, как лезвие. — Что это за самосуд? Что за кулацкие вылазки? Колхоз — дело добровольное, но раз уж вы вступили на путь социалистического хозяйства, отступать некуда! Скот является общенародной собственностью! Кто сегодня забрал свою скотину — добровольно вернёт её до рассвета. Иначе — статья. Саботаж. Вредительство. В тюрьму захотели?-
В наступившей тишине был слышен лишь треск коптилки. Маша, стоявшая сзади, чувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она смотрела на спины соседей — сгорбленные, покорные. Эти люди ещё утром с яростью отвоёвывали своё добро, а теперь молчали, подавленные казённым словом.
— Кто зачинщик? — продолжал уполномоченный, обводя толпу холодным взглядом. — Кто агитировал? Мы найдём.
И тут чей-то голос, женский, злой и обречённый, выкрикнул из толпы:
— Да они сами, голодные, домой пришли! У вас в колхозе кормить нечем! Сдохнуть им, что ли?-
Маша узнала голос — это была та самая женщина, которую катали по двору овцы. Уполномоченный даже не повернулся в её сторону.
— Вредители будут найдены и изолированы, — отчеканил он. — А сейчас — приступайте к возврату скота. Чтобы к утру всё было в колхозных стойлах.
Народ молча, гуськом, потянулся к выходу. На душе у Маши было пусто и горько. Она шла по темной улице, слыша, как позади мычит их Зорька, которую Самоха уже вёл обратно в общий двор. Ворота, что утром стали для неё символом спасения, теперь снова были для неё закрыты. И казалось, закрываются они не просто перед коровой, а перед всей их прежней жизнью, навсегда.
***