Зима в Сибири выдалась суровой, но в тот день солнце, казалось, сделало тот самый «воробьиный шажок» — светлело заметно раньше. Маша летела на работу, как на свидание, и душа её пела. Сейчас она встретит своего ненаглядного, председателя колхоза.
В пустой конторе она быстро истопила буржуйку. Языки пламени весело побежали по бересте, припасённой ею заранее. Она вымыла пол нагретой водой, выскоблила грубый стол до проступающих прожилок древесины, сдвинула к нему тяжёлые лавки. Вскоре чайник на плите стал подвывать обещанием кипятка. Маша развернула льняной платок и бережно выложила на блюдо картофельные шаньги, что накануне стряпала её сестра Дуня. В чайник вместо заварки она кинула щепоть душицы, и нежный запах лета поплыл по промёрзлой комнате.
«Сейчас угощу, а то он вечно голодный, — мечтательно думала она. — Похвалит, обнимет украдкой, вдали от чужих глаз…»
Мечты её оборвал скрип полозьев за окном. Маша выглянула и застыла, будто увидела «картину маслом». К конторе подкатили сани. Из них, помимо председателя, вышла молодая городская дама в ладно скроенном пальто0,,,,,,,,,,,,,,,,,0000000000000,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,, с пушистым воротником. Председатель по-хозяйски обнял её за плечи, и они направились к крыльцу. На скуластом лице новой гостьи ярко блестели маленькие, живые глазки.
— Маша, затопи-ка большую печь, как бы не заморозить нашего нового агронома! — с порога скомандовал председатель, и в его голосе звучала непривычная оживлённость.
Комок ревности и обиды намертво встал у Маши в горле. Не в силах вымолвить и слова, она молча кивнула и пошла исполнять приказ.
Печь в соседней горнице она знала с младенчества. Сколько раз, бывало, забирались они с ребятишками погреться в её добром, всепроникающем тепле. Теперь же дом её детства, подворье, всё, что заготовил отец, бежавший от раскулачивания, — всё это отошло колхозу.
Пламя жадно лизало сухие, отборные поленья, заготовленные ещё отцом. Из конторы доносился манящий запах душицы и весёлый, шутливый голос председателя:
— Вот сейчас и позавтракаем! Это Маша стряпню принесла, она у нас знатная стряпуха! И огурчики, и грибочки у неё — пальчики оближешь! Просто молодец, моя правая рука!
Потом он обернулся к самой Маше:
— Отведи лошадь на конный двор, распряги, скажи, чтобы напоили. И собери ко мне всех бригадиров, совещание будет!
Маша поспешно вышла, и на пороге её догнал высокий, уверенный голос агронома: «Главная задача — немедленный вывоз навоза на поля! Медлить нельзя, время уходит!» Видно, городская фифа сразу решила «взять быка за рога».
Маше шёл двадцать шестой. Она была мудра не по годам и решила не терзать себя ревностью по пустякам. Какой смысл ревновать председателя, завидного холостяка, к каждой юбке? У неё самой дома был муж, Самуил, основательный хозяин, тракторист. Гарантий прочного чувства с председателем у неё не было, да и вряд ли они возможны.
Жизнь в молодом колхозе текла своим чередом. Скот, который после сталинской статьи колхозники поспешили разобрать по домам, пришлось, невзирая на крики и брань, вернуть обратно. Прав оказался Самуил, который с самого начала твердил: «Всё равно заставят вернуть!»
Скот возвращали, но своё маленькое хозяйство всё же оставалось. Вот-вот должна была отелиться домашняя телушка — будет, Бог даст, своё молоко. Омрачала лишь мысль о скором отъезде младшей сестры Дуни, оставленной родителями у неё на побывку. С этим русоволосым подростком, неутомимой помощницей, в доме было и легче, и веселее. Особенно когда своих детей у Маши пока не случилось.
***