Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 28
Скоро, совсем скоро я забуду этот вшивый Захлюстинск с его вечно метущими метелями, бесконечными сугробами по колено и пронизывающим ветром, который словно нарочно залезает под воротник и морозит до самых костей. Забуду этот унылый, серый городок, где время течёт, будто густой и засахаренный кисель. Фирму «Успех» с её змеиным клубком интриг, с директором Колобком, разыгрывающим из себя царя горы, с Елизаветой, вечно изображающей наивную овечку с невинными глазками, с Люсенькой, строящей из себя загадочную и роковую даму полусвета. Всё это уйдёт в небытие, растворится, как дурной сон после пробуждения от ночного кошмара.
А вот Роман… он, пожалуй, задержится в моей памяти чуть дольше. Но и ему недолго! Как только мы вернёмся в столицу, я уверена, что возьму верх в нашем состязании. Тогда Орловскому придётся делать выбор: либо смириться с поражением и стать моим подчинённым (а на такое унижение этот гордец с раздутым эго никогда не пойдёт!), либо с гордым и оскорблённым видом хлопнуть дверью. И что-то мне подсказывает: выберет он второе, не задумываясь.
«Так что всё, Роман. Не захотел ты со мной по-хорошему, играть честно? Ну что ж, будет тебе прости-прощай!» – думаю я с едва заметным, но сладким злорадством. И ведь старался же, нельзя не признать: ухаживал, пытался понравиться, даже в глазах иногда мелькала эта его неподдельная мужская настойчивость. Но всё перечеркнула одна его дурацкая, импульсивная затея покататься на коньках! Вот результат: я лежу, как выбитая из седла героиня мелодрамы, с перебинтованной ногой и синяком на половину лба.
Да и вид, конечно, у меня сейчас ещё тот. Посмотришь в зеркало – и хочется спросить: «Мадам, вы с какого перепоя так разукрасились?» Синюшный бланш под глазом, сбившиеся в колтун волосы, никакой косметики (смыла с раздражением). Да уж, с такой внешностью можно смело подавать заявку на участие в конкурсе «Лучшее лицо районного вытрезвителя». И в таком виде этот Орловский ещё смеет глазеть на меня, будто я всё та же неотразимая и стильная Алина? Нет уж, так дело не пойдёт.
Достаю из сумочки свой проверенный «боевой набор» и принимаюсь за священнодействие. Каждое движение кисточкой с тональным кремом, каждый взмах щёточки с тушью – как маленькая, но ощутимая месть. Пусть Роман не мнит о себе слишком много! Я, может, и подбитая птица, но крылья у меня ещё крепкие. И летать буду выше и дальше некоторых самоуверенных наглецов! А когда мы вернёмся домой, в привычную среду, вовсе воспряну духом.
С этой мыслью с новыми силами возвращаюсь к работе. Сосредоточенно, до забытья, разрабатываю дизайн-макет для новых билбордов. В моём воображении эти плакаты уже сияют на площадях десятков провинциальных городков, подмигивают яркими огнями с обочин трасс, встречают и провожают пассажиров у вокзалов. И пусть кто угодно считает это мелочью, рутиной, для меня это очередная ступень вверх. Каждое удачное решение, каждая воплощённая идея приближает меня к главной цели.
Слава как таковая мне не нужна. Я не мечтаю, чтобы моё имя гремело на всех углах, а лицо мелькало в глянцевых журналах. Мне достаточно, чтобы в столице, в нашем узком, но невероятно зубастом рекламном мире, меня считали одной из лучших. Чтобы при упоминании моей фамилии люди уважительно кивали, а конкуренты говорили с лёгкой, но нескрываемой завистью. Уровня Жирафа, не меньше. Вот тогда и он сам крепко задумается: а не пора ли предложить Алине Романовской место партнёра компании?
А уж если доберусь до этого кресла – партнёрского, крепкого, обитого дорогой кожей и пахнущего властью и успехом, – я сверну горы. Нет, не так. Я построю новые горы, ещё выше прежних, чтобы на их вершине гордо реял мой собственный флаг. И тогда уже никто и никогда не посмеет сказать, что я просто девочка из детдома с хорошими идеями.
К вечеру мой боевой настрой, так яростно пылавший днем, постепенно истаивает, растворяясь в сером, вязком песке повседневной рутины. Энергия, еще утром бившая ключом, ушла, словно вода в сухую землю, оставив после себя гулкую, звенящую пустоту и ноющую, тупую боль в ноге, которая стала моим назойливым спутником. Надо бы на ужин что-нибудь приготовить, как-то собрать себя в кучу, но силы покинули меня окончательно. Одна только мысль о том, что Роман опять притащит что-то из местного кафе с заветренными, уставшими салатами или, не приведи Господь, из какой-нибудь столовой, где все пахнет пережаренным маслом и безысходностью, вызывает приступ тошноты. Если это повторится, я, клянусь, объявлю голодовку. Оно для фигуры полезно, конечно, и добавит в мой образ нотку утонченного трагизма, сделав скулы острее, а взгляд – загадочнее. Только вот есть хочется до спазмов в желудке, до потемнения в глазах!
Собрав остатки воли в кулак, я, цепляясь за стены и мебель, доковыляла до кухни, рывком открыла дверцу холодильника, а там… мышь от тоски повесилась, оставив на полке из-под сыра короткую прощальную записку:
«Прощай, холодный лютый мир!
Я ухожу, так не увидев сыр!»
Вот так всегда с этими мужиками! Стоит женщине хотя бы на пару дней выпасть из обоймы, перестать порхать по хозяйству, – всё, наступает конец света локального, отдельно взятого масштаба. Чистенькая, уютная квартира, в которой еще вчера пахло свежестью, ванилью и пирогами, мгновенно превращается в суровую мужскую берлогу, где царят вековая пыль на всех поверхностях, творческий бардак из разбросанных вещей и специфическая, ни с чем не сравнимая вонища носков. А главное – нормальной, живой девушке в этой берлоге совершенно нечего есть. Вон, вчера этот «хозяин тайги», мой Роман, печенье купил. Овсяное с изюмом. Я его ненавижу, просто до дрожи в коленях, до скрежета зубовного!
У нас в детдоме всякий, кто приходил на «смотрины», то есть выбирать себе ребенка на усыновление, считал своим святым долгом притащить упаковку именно этого печенья. Всё было до банального просто и удручающе предсказуемо: неподалеку от нашего казенного заведения стоял простенький магазинчик, в котором это печенье было самой дешевой «приправой» к чаю. Шоколадные конфеты, зефир или, о боже, торт, почему-то никто не приносил. Видимо, считали, что незачем тратиться на сирот. Вдруг смотрины ничем не закончатся? А так – и долг вежливости выполнил, и не в накладе остался. Хозяйка той торговой точки, полная тетя Зина с фиолетовыми волосами, себе на этих печеньках и наших детских надеждах неплохой бизнес сделала и даже, говорят, сына в институте выучила.
Мы же, поначалу с отчаянной, щемящей надеждой вглядываясь в чужие, оценивающие лица потенциальных родителей, постепенно начинали ненавидеть это клеклое, пахнущее пылью и разочарованием лакомство. Однажды, после очередной неудачной попытки нашего рыжего, веснушчатого Санька обрести семью, мы устроили печенью настоящие похороны. Собрали все пачки, принесенные за месяц, вырыли за старыми сараями неглубокую ямку и, толкаясь и давясь хихиканьем сквозь слезы, стали торжественно скидывать их в общую «могилу».
Я, как самая грамотная и начитанная, даже речь толкнула о том, что мы хороним не печенье, а наши несбывшиеся мечты о маме и папе. В самый патетический момент, когда вещала о кораблях, уплывающих к чужим берегам, нас застукала воспитательница, Клавдия Игнатьевна, женщина весом в центнер и с таким же тяжелым, непробиваемым характером. В наказание она заставила нас выкопать все пачки обратно и потом целую неделю кормила нас исключительно этим овсяным печеньем – на завтрак, обед и ужин. С тех пор я его даже на запах не переношу, он вызывает у меня фантомные воспоминания о детском горе.
Эх, Роман, Роман! Ладно, он не виноват, откуда ему знать про мои детские травмы и печеньевую трагедию. Вздохнув, я с тоской закрыла пустой холодильник и уже совсем было отчаялась, приготовившись пить воду из-под крана. Но тут мой взгляд, скользнув выше, упал на морозилку. Пельмени! Заиндевевшая пачка замороженных пельменей, мой спасательный круг в океане голода. Ну что ж, это уже кое-что. Это почти пир. Жить можно.
Я их сварила аккурат к его возвращению. За это время успела навести порядок, ковыляя по квартире, кое-какие вещи собрала, что-то простирнула и повесила на балконе, погладила немного. Нога ногой, а домашними делами заниматься – этого не отменишь. Если не хочешь в свинку превратиться, конечно. Только вещи «сожителя» своего трогать не стала. Всё согласно поговорке: не тронь навоз – не пахнет. Ну его нафиг! Будет потом выговаривать, зачем я лазила в его барахле.