Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 27
Когда меня после травмпункта привезли домой, Роман словно подменился – окружил таким плотным кольцом внимания и заботы, что стало тошно. То мягко, почти беззвучно, поправит подушку под перебинтованной ногой, то супчику нальёт в мою любимую глубокую тарелку. Пусть блюдо и заказано в ресторане, ведь я готовить теперь не могу, но подано с таким видом, будто Орловский сам полночи у плиты колдовал. А утром – кофе, непременно с парой шоколадных конфет на блюдце, тех самых, что я люблю.
Всё будто идеально, выверено до мелочей. Всё будто бы так, как мечтает любая женщина: сидеть себе хрупкой феей, и за тобой ухаживают, подают, заботятся, предугадывая каждое желание. Но Роман не знает обо мне самого главного: чем навязчивее эта забота, тем сильнее внутри растёт бешеное, иррациональное желание вышвырнуть всё это «добро» в окно. Горячий суп – плеснуть ему прямо в самодовольное лицо. Кофе – выплеснуть следом, на белоснежную рубашку, чтоб уж наверняка. А конфетки… да хоть скормить голубям с балкона! Я не создана для роли беспомощной принцессы в башне из подушек. Я – воин, привыкший до последнего держать удар, даже если доспехи трещат по швам.
Потому что я, Алина Дмитриевна Романовская, на физическом уровне не выношу чувствовать себя слабой и уязвимой. С детства, ещё в казённых стенах детдома, усвоила жёсткое, высеченное на подкорке правило: хочешь выжить – не жди помощи, никогда и ни от кого. Будь сильной, самостоятельной, стойкой, даже если внутри всё рвётся и ноет от боли и отчаяния. Помню, как мы падали на залитом неровном катке во дворе – кто-то ревел и ждал, пока его поднимут и пожалеют, а я сама, глотая слёзы, вставала, стискивала зубы до скрипа и шла дальше, будто ничего не случилось. Слабых и беспомощных не любят нигде, а в нашем детдоме их попросту «сжирали». Там жалость была непозволительной роскошью.
И всё же сейчас я оказалась в ловушке собственного тела: стоит чуть надавить на ногу – и резкая, как удар тока, боль простреливает до самой поясницы. Больно так, что хочется кричать в голос. Ночью я до крови кусала ладонь, ворочалась на мокрой от пота простыне, стараясь не издать ни единого стона, чтобы Роман рядом не услышал. Как же это унизительно – оказаться зависимой от помощи того, кого сама ещё недавно нещадно дразнила и ставила на место!
Утром вторника он, видимо, всё же догадался, что со мной неладное. Наверное, по моим лихорадочно блестящим глазам и сжатым губам понял: лучше оставить меня в покое. Так и сделал: молча поставил поднос с завтраком на столик у кровати, сухо пожелал удачного дня и уехал. Я злорадно подумала: «Ну и катись к своей Люсеньке, или к Лизе, или хоть к чёрту лысому! Мне абсолютно всё равно».
Сняв бинт, я с отвращением стала натирать ногу каким-то адски вонючим кремом, который Орловский притащил из аптеки по рекомендации врача. «Ничего, – упрямо твердил мой внутренний голос, – завтра наглотаюсь обезболивающих и пойду на работу. Не дождётся Орловский, чтобы я тут корчилась от бессилия!»
И пошла. Да как пошла! Красавица-калека, гордость нашей компании! С решительным видом сделала шаг с кровати, и в тот же миг мир накренился. Я рухнула так, что, наверное, весь подъезд содрогнулся! Падала широко, с размахом: раскинув руки, распахнув от ужаса рот и глаза, да приложилась ярко накрашенной физиономией о журнальный столик. Ирония судьбы: тот самый, на котором Роман ещё утром так заботливо разложил завтрак. Сварил яички вкрутую, поджарил тосты, налил в высокий стакан апельсиновый сок. Всё красиво, всё по-человечески.
Я, дурында, умяла всё с аппетитом – первый раз нормально поела с утра прошлого дня. Основательно подкрасилась, собрала волосы в пучок, и вот решила: пойду! Буду сильной, независимой. И чем закончилось? Тем, что я лежу в липкой луже сока, посреди хлебных крошек и яичной скорлупы, рыдаю от боли и жгучей злости, размазывая дорогую тушь по лицу.
Всё потому, что Орловский, зараза, поставил столик слишком близко к кровати. Из-за него теперь на лбу у меня будет красоваться синяк величиной с доброе яблоко! Уже чувствую – под пальцами наливается горячая, пульсирующая шишка. И я прямо вижу, как он вечером вернётся, подойдёт, небрежно откинет ворот рубашки, и на его груди покажется эта ненавистная чёрная татуировка орла, расправившего крылья. И, конечно же, он усмехнётся своей кривой усмешкой: «Ну что, Романовская, не зря говорят, что ты у нас птица высокого полёта? Долеталась?» Я аж заскрежетала зубами от этой унизительной картины.
Но плакать себе запретила. Жалости ко мне не будет. Встала на колени, потом на одну ногу, попрыгала в ванную умываться. Пусть и выглядела, как гордая и независимая калека, но упрямо держалась. Убралась в комнате, уселась за ноутбук и стала работать. Потому что не позволю какой-то чёртовой ямке на льду поставить крест на моей карьере!
Я придумала сценарии ещё для пары видеороликов. Один особенно понравился: девушка бежит к реке, надевает коньки. Лёд вдруг трескается, и её уносит прочь на льдине. Но в её глазах нет страха – только решимость. Она разгоняется и делает отчаянный прыжок на прочный берег. Крупно появляется слоган: «”Тес Котт” – движение в будущее». И это – про меня. Я тоже прыгну, хоть через боль, хоть через растяжение, хоть через собственное упрямство. Но до цели дойду.
Отправила Жирафу. Пусть Роман попробует меня обставить, вот крен ему по всей вывеске! Потом решила передохнуть немного. У меня всегда так: сначала бурный ритм, бешеная генерация идей, потом накатывает отупение. Ноль эмоций, ничего не хочу. Чувствую себя, как разряженная аккумуляторная батарейка. Всё, что могу, – тупо втыкать в соцсети или бессмысленно сёрфить по интернету в поисках чего-нибудь забавного. Так мои перегретые мозги хоть немного отдыхают.
И тут натыкаюсь на статью: «Что надо знать о татуировках, прежде чем решиться на рисунок на теле?». Вспоминаю ту самую наколку у Романа, мелькнувшую как-то раз – словно случайно, но на самом деле намеренно показанную. Становится любопытно: что он этим хотел сказать? Просто мода, дань молодости или скрытый смысл?
Читаю статью и узнаю, что у татуировок бывают целые пласты значений. Одно и то же изображение может означать совершенно разные вещи – от личной победы до сокровенной памяти о ком-то дорогом. Татуировки могут быть способом самовыражения, отражением личной философии или даже принадлежности к определенной субкультуре. «Ну да, конечно, – думаю я. – А потом ещё разбираться, то ли ты восход солнца на себе носишь, то ли абстрактного демона».
Меня занимает вопрос: а почему Роман выбрал именно такую татуировку? Человек он вроде серьёзный, самоуверенный, из тех, кто не делает ничего просто так. Значит, рисунок для него что-то значит. Может, история, может, зарубка на душе. Или просто брутальный жест: мол, смотрите, какой я. «Ага, альфа-самец с каталогом картинок на коже, – усмехаюсь я про себя. – Прямо живой билборд». Психологи утверждают, что часто агрессивные татуировки, изображающие, например, хищников или оружие, делают как раз неуверенные в себе люди, чтобы компенсировать недостаток внутренней силы.
Читаю дальше, и там такие заумные слова, будто речь идёт не о картинке на теле, а о философской школе. Символизм, архетипы, образы. У каждого свой подтекст, своя тайна. И ведь правда: те, кто делают татуировки, часто хотят казаться особенными. Вон как возвышенно всё подаётся – будто татуировка делает человека почти избранным. «Художники от кожи», – думаю я и улыбаюсь.
Но, если честно, меня грызёт другое: а вдруг у Романа за этой картинкой прячется то, что не хочу о нём знать? Вспоминается тот его знакомый из кафе, с которым он мило беседовал. Ну не могли же они так быстро подружиться, мы ведь недавно в этом городке. Хотя… в наше время всё бывает. И снова у меня в голове раскручивается вихрь догадок: вдруг его татуировка – знак принадлежности к какой-нибудь «закрытой» компании? Вдруг она означает не силу, не победу, а… какую-то двойную жизнь? Ведь нательная роспись может быть и способом установить связь с единомышленниками, своего рода опознавательным знаком для «своих». Как это было в романе «Дети капитана Гранта», когда забавный профессор Паганель получил татуировку в одном месте, а сработала она в другом, да как! «Может, у Орловского то же самое?» – эта мысль заставляет меня нервничать куда больше, чем его приторная забота.
«Так, стоп, Лина, – приказываю себе мысленно, впиваясь ногтями в ладонь. – Ты опять несёшься в своих подозрениях вскачь, как необъезженная лошадь». Но внутренний голос уже не остановить, червячок сомнения засел глубоко и точит, точит изнутри. Как мне теперь узнать наверняка, что он задумал? Пойти и спросить прямо, в лоб? Смешно до колик. Представляю его лицо, эту снисходительную ухмылку.
А если он ответит вопросом на вопрос? А если ещё и подколет ехидно, мол, не слишком ли я много на себя беру? Нет уж, спасибо, проходили. Тогда, может, найти кого-то, кто разбирается в символике, в этих тайных знаках? Только где в этом богом забытом Захлюстинске взять такого умника? Тут люди максимум умеют с видом экспертов обсуждать курс доллара и свежие цены на картошку на местном рынке.
Понимаю, что слишком увлеклась этими детективными фантазиями. Всё потому что день какой-то кривой, начавшийся с боли и унизительной беспомощности. Но настроение, катившееся по наклонной, резко взмывает вверх, когда на экране ноутбука вспыхивает сообщение от Жирафа. Он пишет, что ему очень понравились мои сегодняшние идеи и что он собирается без промедления рекомендовать их заказчику.
Отлично! На сердце сразу становится легче, будто с него сняли тяжёлый камень. Но я, конечно, тут же начинаю ворчать вслух, обращаясь к потолку: «Это всё замечательно, но лучше бы ты вызвал нас домой, шеф». И – о чудо! – Вселенная, видимо, решила сегодня поработать моим личным джинном.
«Я решил сократить вашу командировку, жду вас в офисе через четыре дня», – написал Жираф и присобачил к сообщению смешной смайлик с подмигивающим колобком. Прочитав это, я едва не подпрыгнула на кровати от ликования, но вовремя себя остановила: нога, хоть и затихла под действием обезболивающего, но всё ещё способна напомнить о себе острой вспышкой боли. И синяк на лбу. Я как глянула на него в зеркало, так едва не разревелась от обиды: огромный, багрово-синий, налитый, размером с блюдце от кофейной чашки! Но тут же мысленно отмахнулась: «Пустяки! Дело житейское. Пока доедем обратно, он пожелтеет и сойдёт. А там замажу плотным тональным кремом, и никто ничего не заметит».
С этой мыслью на душе стало удивительно спокойно и легко. Всё наладится. Осталось только перетерпеть эти четыре дня и, главное, не давать себе снова утонуть в мутном болоте собственных подозрений и догадок.