Рубиновый венец 149 Начало
Вольдемар Львович прошёлся по комнате, остановился у камина.
— Дальше узнавай, Никифор. Главное, откуда эта девушка взялась. Давно ли живет в столице?
— Слушаюсь, ваше сиятельство, — поклонился Никифор. — Я уже начал рыть. В доме есть ещё одна прислуга, с которой можно потолковать.
— Рой глубже, — резко оборвал Вольдемар Львович. — Мне нужно знать не слухи, а правду.
Никифор снова поклонился и вышел.
Вольдемар Львович остался один. Он чувствовал, что дело принимает иной оборот. Слухи, недомолвки, тайный ребёнок... Всё это складывалось в картину, в которой слишком много белых пятен. Но одно было ясно: девица, которую называли Дарьей, хранит много секретов.
Никифор опять караулил молодую прачку. Повел ее в лавку, купил леденцов. Та доверилась, обмолвилась, что барышня их, прежде чем к Фокиным попасть, в монастыре жила.
— В монастыре? — переспросил он, будто между прочим.
— А то как же, — подтвердила она. — У сестер жила. Говорят, сирота она, идти ей было некуда, вот и приютили.
— А что же, — прищурился Никифор, — монашка, да с животом?
Кухарка перекрестилась.
— Бог милостив, но правда. В монастыре жила и дитя носила. Ходила, будто послушница, вся в сером, смиренная, молчаливая. А Фокины её подобрали, одели, в люди вывели. Вот так и превратилась из монастырской бедняжки в барышню, которую теперь все в гости зовут.
— А откуда она в монастырь попала? — не унимался Никифор.
На это все только плечами пожимали: никто не знал. Слуги переглядывались, но сведений на этот счет не было. Одно было ясно: в доме Фокиных секрет этот берегли крепко. Дарья Фёдоровна стала им почти, как родная, и ребёнка её любили — никто дурного слова в её адрес не слышал.
С этими новостями Никифор явился к Вольдемару Львовичу.
— Так вот, ваше сиятельство, — начал он, — барышня эта не вчера в столицу попала. Сначала в монастыре жила. Там её пригрели, хоть она и была тяжелой. Значит, сирота, а может, и вовсе без роду, без племени. Потом уж Фокины к себе взяли, одели, в люди вывели.
Вольдемар Львович сидел молча, не отрывая взгляда от сыщика.
— Сирота... монастырь... тяжелая... — тихо повторил он.
Он поднялся, подошёл к окну и сжал руки за спиной. Всё это звучало, как загадка, и в то же время тревожило сердце.
— И никто не знает, откуда она? — наконец, спросил он.
— Никто, ваше сиятельство. Или знают да молчат. Но одно могу сказать: и сам Фокин, и супруга его относятся к ней с уважением. Словно к дочери. А ребёнка её любят, будто внука родного.
Вольдемар Львович нахмурился.
— Значит, они что-то знают.
Он снова обернулся к Никифору:
— Иди в монастырь, может, там что узнаешь.
— Будет сделано, ваше сиятельство, — поклонился Никифор.
Когда он вышел, Вольдемар Львович остался один.
От услышанного у барина вопросов стало ещё больше. Он сидел в кресле, задумчиво постукивал пальцами по подлокотнику и никак не мог уложить в голове эту историю. Как же так? Простая девица, сирота без роду — и вдруг в барских платьях, да ещё на открытии галереи? Слишком уж дерзко.
Он немного знал Тамару Павловну Фокину. Женщиной казалась благоразумной, понимающей, что такое светские порядки. Она не стала бы бездумно выводить в высшее общество девицу, о происхождении которой никому ничего не известно. Значит, тут кроется что-то другое.
«Неужто просто прихоть? — думал он. — Решила, может, поддержать бедную сироту, показать ей Петербург, людей, дать почувствовать иной мир?» Такое объяснение звучало правдоподобно, если вспомнить мягкий характер Тамары Павловны. Но всё рушилось о факты: у Дарьи есть ребёнок. И не муж рядом, не семья, а только покровительство Фокиных. Что это за история?
Подозрительность росла. В памяти невольно всплывали картины прошлого. Мария… Она тоже когда-то жила у Фокиных. Но всё было иначе: у Марии был дед, который сопровождал её и на приёмы, и на балы. И главное — никто не ставил под сомнение её происхождение. Древний дворянский род, имя, история. Всё было ясно и понятно.
А тут — тьма. Девица неизвестная, с ребёнком, происхождение тайное. Почему Фокины прячут мальчика, но показывают свету мать? Зачем выставлять напоказ то, что должны скрывать, и скрывать то, что должно быть принято с радостью? Чем больше он размышлял, тем меньше понимал.
В конце концов Вольдемар Львович резко поднялся, будто отрезав поток сомнений.
«Дарья… Ребёнок… Монастырь… Фокины… Как всё это связано?» — и всё равно мысли будоражили.
В груди неприятно кольнуло. «И зачем мне всё это?» - подумал Вольдемар. Он не мог ответить себе на этот вопрос. Но и оставить мысли о девушке тоже не мог.
Вольдемар Львович ждал так же известий о Фёдоре Яковлевиче Касьянове, но они пришли недели через три. Для Вольдемара Львовича это ожидание оказалось невыносимо долгим. Каждый день он готов был слушать доклад, а сыщики, словно сговорившись, только разводили руками. И когда наконец, главный из них – Тимофей, появился с известием, оно было таким странным и туманным, что принесло лишь новые вопросы.
Оказалось, в Петербурге человека с таким именем нет. Проверили всё. Нужного Касьянова не нашли. Будто его никогда и не существовало.
Вольдемар Львович слушал этот отчёт и с каждым словом становился всё мрачнее.
— Что значит — нет? — резко оборвал он. — Такого быть не может. Человек не может просто исчезнуть!
Тимофей, переминаясь с ноги на ногу, пытался оправдаться:
— Ваше сиятельство, всё проверили. Такой в столице не проживает.
Вольдемар сжал кулаки.
— Значит так, — сказал он, понижая голос, но от этого слова его звучали ещё угрожающе. — Если его нет в столице, значит, он уехал. Куда — ваша забота. Хоть землю переверните, но найдите. Живого или мёртвого, мне всё равно. Я хочу знать правду.
Гнев его был таков, что Тимофей, привыкший к резким барским нравам, невольно попятился к двери.
— Слушаюсь, ваше сиятельство, — выдавил он и тут же исчез.
Следующие недели тянулись мучительно. Наконец, Тимофей вновь предстал перед ним. На этот раз лицо сыщика выражало смесь усталости и осторожности: он понимал, что барин ждёт вестей, и весть эта будет далеко не радостной.
— Ну? — коротко бросил Вольдемар.
— Нашли, ваше сиятельство. Но… — Тимофей замялся. — Живёт он теперь не здесь. В вёрстах шестидесяти от Петербурга, в маленьком городишке.
Вольдемар прищурился.
— И что же он там делает?
— Да ничего, — тихо ответил сыщик. — Живёт в убогом домике на окраине. Один. Болен сильно. Когда я с ним заговорил, он даже смотреть не хотел. Прогнал.
— Прогнал? — повторил Вольдемар, в голосе его прозвучало удивление и досада. — Почему?
— Не знаю, ваше сиятельство. Вид у него… неважный. Лицо осунувшееся, глаза потухшие. Словно человек, которому всё в жизни безразлично. На вопросы отвечать отказался.
В комнате повисла тишина.
Вольдемар Львович встал, прошёлся к окну, обернулся.
— Значит, он жив.
— Жив, — подтвердил Никифор.
— И всё? —
— Всё.
Вольдемар задумался. С одной стороны, он ждал именно этой вести: человек найден. Но то, что Касьянов живёт в нищете лишь ещё больше запутывало. Ведь тот получил за венец огромные деньги. Что это за тайна?
Он опустился в кресло и уставился в пространство. В груди у него нарастало раздражение.
— Хорошо, — медленно произнёс он. — Добудьте побольше сведений. С кем он там живёт, кто к нему ходит, что делает. Я хочу знать каждую мелочь. Если он беден, предложите денег, язык развяжется.
— Слушаюсь, ваше сиятельство, — склонил голову Тимофей.
Вольдемар Львович не привык ждать, а ещё меньше — довольствоваться пустыми словами. Он вновь послал к Фёдору Яковлевичу, наказав расспросить как следует. Но через два дня сыщик вернулся хмурый.
— Ну что? — сурово спросил Вольдемар.
— Ничего, ваше сиятельство, — признался тот. — Мужик этот, Касьянов, совсем одичал. Сидит в своей халупе, борода в рост, на людей рычит, как зверь. Слово сказать не даёт, хватает, что под руку попадёт, и кидается. Я еле ноги унёс.
Вольдемар Львович нахмурился.
— Значит, не заговорил?
— Ни слова. Только ругался да отмахивался.
Барин резко встал, прошёлся по кабинету. На лице его было раздражение, но в глубине глаз — нетерпеливый интерес. Всё это было похоже на странную пьесу, в которой каждый скрывает свою роль.
— Хорошо, ступай, — отрезал он.
Оставшись один, Вольдемар долго стоял у окна. На дворе уже начиналась осень — золотая, светлая, но с той холодной нотой, которая предвещает близкую зиму. Три дня он размышлял, что делать дальше, в душе всё сильнее зрела уверенность: пока этот человек жив, нужно узнать правду.
Вольдемар решился.
— Поеду сам, — сказал он вслух. — Шестьдесят верст – путь большой, но погода хорошая, дороги сухие, доеду.
Он распорядился собрать два экипажа: в одном поедет он сам, во втором — охрана. Приказал взять надёжных людей, чтобы не было неожиданностей. Путь неблизкий, в дороге может случиться всякое, да и характер у того Федора Яковлевича, по словам Тимофея, неуравновешанный.