Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 26
В промозглый понедельник мы снова оказались в стенах порядком надоевшего офиса фирмы «Успех», пропахшего дешёвым кофе и тихим провинциальным отчаянием. Воздух был спертым, лампы дневного света гудели над головой, отбрасывая на столы безжизненный, холодный свет. Не успели мы стряхнуть с курток тающий снег, как Сан Саныч, наш временный «непосредственный начальник» по прозвищу Колобок, тут же, суетливо потирая руки, собрал всех на экстренную планёрку.
Пришлось, изображая бурный энтузиазм, делиться нашими планами и вымученными идеями, чтобы у него не возникло и тени сомнения в нашем усердии. Малейший промах, и он тут же доложит Жирафу, нашему главному шефу, будто мы здесь беззаботно лодырничаем. К нашему общему удивлению, Колобок остался доволен, расплылся в самодовольной улыбке и даже похвалил пару предложений. А вот Роман – нет. Он сидел, откинувшись на спинку стула, мрачный, как грозовая туча, словно ему весь мир разом встал поперёк дороги. Его взгляд был устремлен в окно, на серые, заснеженные крыши.
Я не выдержала этой гнетущей тишины и, когда Колобок закончил свою речь, спросила Орловского прямо:
– Что не так?
– Да всё не так, – буркнул он, переводя на меня тяжелый взгляд. – Мы забыли про самое главное: в этом вашем Захлюстинске зима длится семь месяцев в году. Семь, Алина!
Сотрудники, до этого клевавшие носом, дружно и согласно закивали, словно только что услышали непреложную истину.
– А мы, столичные гении маркетинга, ни разу не покатались ни на лыжах, ни на коньках, ни с ледяной горки не съехали. Даже снегохода в глаза не видели! – с неожиданным пафосом произнёс Роман, обводя всех присутствующих испепеляющим взглядом. – Как мы можем понять тех, кто носит спортивную одежду, если сами её по прямому назначению ни разу не использовали? Мы теоретики, оторванные от реальности! Вот ты, Алина, когда последний раз стояла на лыжах?
– Никогда, – честно призналась я, чувствуя, как краснеют щеки.
– Ну вот! О чём и речь! – он победоносно вскинул руку. – Нам срочно нужно полевое испытание, полное погружение. Вчера я договорился с одним человеком – он готов предоставить нам несколько комплектов новейшей зимней одежды для теста. Так что предлагаю немедленно отправиться… на каток. У вас тут найдётся что-нибудь приличное?
– Да у нас весь город – один сплошной каток, – хохотнул Сан Саныч, довольный сменой темы. – Хочешь – на речке катайся, хочешь – на озере. А хочешь, просто пройди пешком, и покатаешься заодно.
– Есть и официальный городской, прямо напротив мэрии, с музыкой и огоньками, – подала робкий, тоненький голос Лиза, уставившись на Романа с откровенным обожанием.
– Отлично! – его лицо мгновенно оживилось. – Поедем туда. Ну что, кто готов составить мне компанию в этом исследовании?
Я, разумеется, отказаться не могла: упустить такую возможность – значит добровольно дать Орловскому фору. Лиза вызвалась сама, чуть ли не подпрыгнув на месте. К ней нерешительно присоединился ещё один парень из местных. Люсенька тоже порывалась, но её после субботнего корпоратива всё ещё заметно мутило, и цвет её лица напоминал оттенок старой простыни. «Меньше пить надо, мамаша», – язвительно подумала я, наблюдая за её страданиями.
Сан Саныч решил выступить в роли болельщика и моральной поддержки, а Люсеньку, несмотря на её слабое сопротивление, потащил с собой за компанию. Несколько самых апатичных сотрудников остались «на хозяйстве», а мы, наскоро собравшись, отправились навстречу зимним развлечениям.
На катке нас ждал сюрприз: у бортика, выдыхая облачка пара, стоял тот самый вчерашний молодой человек. Встретившись с Романом, они обменялись крепким, деловым рукопожатием.
– Познакомьтесь, это Макс, – представил его Орловский. – Владелец лучшего в городе интернет-магазина спортивной одежды. Может достать что угодно, от термобелья до альпинистского снаряжения.
– Даже не думал, что в нашем Захлюстинске такое возможно, – искренне удивился Колобок, с интересом разглядывая Макса.
– Просто нужно чаще с людьми общаться, Сан Саныч, а не только в кабинете сидеть, – с лёгкой усмешкой ответил Роман.
«Ага, – мстительно подумала я, вспоминая утренние блины с вареньем в одиночестве. – Если с людьми общаться так, как ты, то очень быстро останешься совсем один».
Пока мы, стуча зубами от холода, надевали коньки на скамейке, Колобок зачем-то предпринял неуклюжую попытку ухаживать за мной, подавая мне правый конёк. Итог был предсказуем – он умудрился до крови порезать палец об острое лезвие. Люсеньке пришлось срочно его утешать. И занималась она этим, надо признать, с поразительной фантазией: схватила ладонь шефа и, не раздумывая, сунула его окровавленный палец себе в рот. Сан Саныч замер, как соляной столб, глаза его округлились от изумления, но руку он почему-то не отдёрнул. А секретарша, не выпуская палец, бросила на Романа томный, страстный взгляд, в котором ясно читалось: «Видал, милый, на что я способна… ради дела?»
Орловский лишь медленно покачал головой. В его выражении смешались удивление и лёгкое отвращение, но Люсенька истолковала это по-своему. Она осталась невероятно довольна, будто только что получила самый изысканный комплимент. Однако, как только палец перестал кровоточить, она отошла в сторону и минут пять ожесточённо выплёвывала снег, набивая им рот, чтобы перебить неприятный вкус. Видимо, начальственная кровь оказалась совсем не деликатесом.
«Ну конечно, – ехидно подумала я, затягивая шнурки. – Ещё бы! Совать в рот немытые пальцы взрослого мужчины – это, мягко говоря, негигиенично». И, криво улыбнувшись собственным мыслям, я решительно пошла к ледовой дорожке.
Дальше мне стало совсем не до смеха. Ледяная гладь катка, залитая ярким светом прожекторов, сверкала почти враждебно. На коньках я последний раз стояла в далеком, почти стершемся из памяти детстве, еще в детдоме, когда нас однажды вывезли на городской каток в качестве поощрения. То воспоминание было одним из немногих по-настоящему светлых пятен в серой череде казенных будней. Помню, как у одних ребят получалось сразу, и я, к своему удивлению, оказалась в их числе. Другие же постоянно падали, сбивали коленки в кровь, плакали от боли и обиды, но все равно упрямо вставали и, шмыгая носами, пытались снова.
Мне же тот день запомнился почти праздником – из стареньких, хрипящих динамиков лилась незатейливая музыка, вокруг раздавался смех, пахло горячим чаем с лимоном в щербатых алюминиевых кружках и хвоей от елок, украшавших периметр. Было в этом какое-то волшебное ощущение полета и свободы, будто мир вдруг стал ярче, добрее и полнее. С тех пор я бережно хранила это воспоминание, как нечто драгоценное и сокровенное, и теперь, стоя на краю этого катка в Захлюстинске, мне отчаянно захотелось его повторить, вернуться в то состояние беззаботной радости.
Когда Роман, уже уверенно стоя на льду, протянул мне руку, предлагая поддержку, я на секунду замерла, поймав себя на предательском желании ухватиться за нее. Но гордость, мой вечный и самый строгий надзиратель, оказалась сильнее. Я резко, возможно, даже грубовато, отказалась и почти с издевкой в голосе посоветовала ему лучше заняться Елизаветой. Пусть уж играет в благородного кавалера там, где это точно оценят.
Орловский, как оказалось, катался превосходно. Легкий, пластичный, уверенный, он словно родился с коньками на ногах, выписывая на льду замысловатые пируэты. Роман действительно тут же переключил все свое внимание на Лизу – та буквально сияла от счастья, как восторженная школьница, получившая букет от самого популярного старшеклассника. Я же осталась рядом с высоким, немного нескладным парнем из «Успеха», чье имя, признаться, так и не удосужилась запомнить. Но он смотрел на меня с таким тихим, щенячьим восторгом, что не стала разрушать его робкие иллюзии. Поддерживая друг друга за локти, мы осторожно, шаг за шагом, начали нарезать неуклюжие круги по самому краю катка.
Погода, вопреки всему, стояла прекрасная. Морозное солнце играло на идеально гладкой поверхности льда, а снежинки, медленно кружась в воздухе, искрились, будто крошечные бриллианты. Я почувствовала, как внутри меня разливается волна какой-то детской, почти забытой радости, будто снова стала той девочкой из детдома, впервые открывшей для себя это чудо. Даже вчерашние тяжелые переживания и тревоги на время отступили, растворились в этом морозном воздухе.
Кто знает, как бы долго продолжались наши неуверенные покатушки, если бы я вовремя заметила коварную, предательскую ямку во льду. Ее слегка припорошило свежим снегом, и мой левый конёк угодил точно в нее. В следующее мгновение, которое растянулось в целую вечность, я нелепо взмахнула руками, отчаянно пытаясь удержать равновесие, и, как в замедленной съемке, полетела носом вперед. Хорошо, что сработал инстинкт самосохранения, и я успела выставить руки, иначе бы своим светлым ликом со всего размаху обняла замерзшую воду. Но удар все равно вышел знатный: грохнулась так, что, кажется, услышали на соседней улице.
Все тут же кинулись ко мне. Я, кое-как перевернувшись и усевшись на пятую точку, попыталась встать – и тут же со сдавленным стоном рухнула обратно.
– Нога! – выдавила сквозь стиснутые зубы. Из глаз брызнули непрошеные слезы, а острая, пульсирующая боль отдавала в виски.
Сан Саныч закудахтал над ухом, словно перепуганная наседка. Люсенька картинно всплеснула руками и запричитала на весь каток, будто я переломала себе все кости. Роман, не теряя ни секунды, достал телефон и четким, деловым тоном вызвал «Скорую». Мой безымянный партнер по катанию стоял над душой и сокрушенно кусал губы, будто виня себя в моем падении. Хотя при чем тут он? Разве мог он заметить ту злополучную, скрытую снегом ямку?
И только Елизавета оставалась невозмутимо спокойной, наблюдая за происходящим молча и с холодной, плохо скрываемой беспристрастностью. Да уж, взгляд у нее был красноречивее любых слов: мол, так тебе и надо, наглая столичная конкурентка. Я прямо физически ощущала ее тихое, злорадное торжество. «Вот же провинциальная глупышка», – со злостью подумала я. Ей кажется, что это она одержала надо мной победу, тогда как я просто неудачно оступилась.
Вскоре с воем сирены примчалась «Скорая». Меня аккуратно погрузили на носилки и отвезли в ближайший травмпункт. Там, после рентгена, уставший доктор вынес свой вердикт: сильное растяжение связок в лодыжке.
– Перелома нет, – буднично сообщил он, и я с облегчением выдохнула.
– Но пару недель придется походить в компрессионной повязке и с палочкой.
Боже, какое унижение! С палочкой! Да еще и на глазах у Орловского. Я уже представляла, как он теперь будет внутренне ухмыляться, как станет отпускать свои едкие шуточки по поводу моего «грациозного полета». Я с трудом сдержала новые слезы – на этот раз от жгучей обиды и бессилия. «Чертова командировка! Проклятый Захлюстинск! Ведь все же так хорошо шло!» – думала, пока нас везли обратно домой. Но, стиснув зубы до боли в челюсти, заставила себя взять себя в руки.
«Ничего, – твердо сказала себе. – Зато теперь у меня будет больше времени, чтобы спокойно, без лишней суеты, поработать над рекламной стратегией. А Орловский… да пошел он куда подальше со своим мнимым превосходством! Я сама по себе», – и даже гордо встряхнула головой, будто это простое движение могло стереть с моего лица выражение жалости к себе.
Подумаешь, растяжение! Мелочи жизни. Зато я стану заместителем Жирафа – вот что действительно важно.