Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 25
Сама не знаю, отчего во мне осело это тяжёлое, вязкое разочарование. Оно было похоже на ил на дне пересохшей реки – грязное, липкое и совершенно нежеланное. Казалось бы, я должна торжествовать, пить шампанское и смеяться в лицо своему главному сопернику. Роман – мой конкурент, акула в том же аквариуме, где и я, и теперь у меня в руках был не просто железный, а настоящий стальной, зазубренный по краям аргумент против него. Одно движение пальцем – и короткое видео полетит прямо в мессенджер Жирафу.
Я даже представила, как вытягивается его лицо, когда он увидит, как его протеже Орловский мило щебечет с тем симпатичным блондином. Шеф, известный своей консервативностью и нетерпимостью к любым скандалам, а также приверженностью к традиционным ценностям (хотя и не вполне семейным, поскольку, уверена, у него любовниц не счесть, даже несмотря на возраст), не раздумывая, вызовет его обратно с проекта, устроит показательную порку и уволит. А я? Я автоматически стану победительницей в этом изматывающем конкурсе.
Могла бы наконец расправить плечи, вздохнуть полной грудью, креативить без вечной оглядки на него и наслаждаться собственной безоговорочной, такой сладкой победой. Но я, к своему же сожалению, устроена иначе. Могу быть язвительной, как перец чили; едкой, словно концентрированная соляная кислота; холодной, как айсберг в океане у берегов Антарктиды; даже стервозной, как одна общественная активистка, правда, это лишь когда доведут.
Но вот какой я быть не умею, так это подлой. Эта черта характера в моей прошивке отсутствует напрочь, словно специальная деталь, которую забыли установить на заводе. Поэтому, допив свой остывший, горький, как само разочарование, кофе, я торопливо, почти сбегая, покинула тускло освещённый ресторан, пока никто не заметил моего слишком пристального наблюдения за чужой сценой. Вышла в мороз, и тысячи холодных иголочек тут же впились в щеки и нос, но я почти их не чувствовала.
Всё моё существо, все мысли, все нервные окончания были прикованы к образу Романа Орловского. «Так нельзя, – упрямо твердил внутренний голос, похожий на голос строгой матери, которой у меня никогда не было. – Так ты можешь влюбиться, глупая». Но разум, этот предатель, снова и снова, как заезженная пластинка, возвращался к нему, к его профилю, рукам, неожиданной уязвимости.
И вдруг, словно вспышка молнии в тёмной комнате, меня осенило: я всё неправильно поняла! Какая же я недалёкая! Всё, что видела своими глазами, наверняка имеет совершенно другое, логичное объяснение. Как с тем детским рисунком в его почте, оказавшимся частью общения Романа с сиротами из детского дома. Как с секретаршей Колобка Люсенькой, которую Орловский довёл до самого дома поздно вечером, но не воспользовался её очевидной слабостью (еще бы – столько выпить!) и повышенным женским либидо. Как с Елизаветой, нашей робкой юной помощницей, которую мог бы давно и легко соблазнить, но вместо этого часами обсуждал с ней концепцию нашего нового проекта.
Да, Роман – словно лук. Многослойный, сложный, и каждый снятый слой заставляет глаза слезиться. Снаружи одно – цинизм, сарказм, холодность, а внутри – что-то совсем другое. И каждое новое открытие лишь сильнее поражает, выбивая почву из-под ног.
На сердце сразу стало легче, словно с него сняли тяжёлый камень. Настроение взлетело вверх так стремительно, что по дороге домой я, повинуясь внезапному порыву, заскочила в магазин и купила муку, яйца и молоко. Вернувшись в нашу съёмную квартиру, на радостях нажарила целую гору золотистых, кружевных блинов. По квартире разлился тёплый, сдобный аромат топлёного масла и ванильного теста, пахло домом, уютом и необъяснимым счастьем.
Я даже поймала себя на совершенно дикой мысли, что встречаю Романа почти как настоящая жена – заботливая, хозяйственная, с тёплой улыбкой и вкусным угощением наготове. Он вернулся через пару часов, уставший и молчаливый. Я, стараясь скрыть нервное волнение, аккуратно накрыла на стол, разложила по маленьким вазочкам клубничное и абрикосовое варенье, заварила его любимый чёрный чай с бергамотом.
Орловский зашёл на кухню, бросил короткий, ничего не выражающий взгляд на всю эту красоту, молча налил стакан ледяной воды прямо из-под крана, залпом выпил и равнодушно, будто речь шла о погоде, спросил:
– А блины кому?
– Тебе… то есть нам, – растерянно пролепетала я, чувствуя, как краска заливает щёки.
– С детства их терпеть не могу, – усмехнулся он своей кривой, обезоруживающей усмешкой. – А от варенья у меня изжога. – И, будто ничего особенного не сказал, развернулся и ушёл в свою комнату, оставив меня стоять с открытым ртом посреди благоухающей кухни.
Опять! Опять он меня выставил полной балбеской! Вспылив, как спичка, я сгребла всю аппетитную стопку блинов и со злостью, с силой швырнула их в мусорное ведро. Туда же, звякнув, полетели и вазочки с нетронутым вареньем. Чай – в раковину. Посуду оставила грязной горой, как памятник моему унижению. Кусая губу, чтобы не разреветься, крикнула:
– Орловский! Тарелки вымой!
Через минуту он появился в дверях кухни. Я, гордо вскинув подбородок, прошла мимо, стараясь даже не смотреть в его сторону, и демонстративно удалилась в комнату. Он ничего не сказал – ни слова о блинах, ни о моём плохо скрытом раздражении. Но мне показалось, что в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на сожаление. Кажется, всё-таки догадался, как сильно задел меня.
Я же, с грохотом усевшись в комнате за ноутбук, открыла наш общий проект и назло, с мстительным удовольствием, принялась придумывать рекламный ролик для кроссовок. Сюжет родился моментально, выплеснувшись из глубин моего негодования: красивая, стройная девушка в коротких шортах и обтягивающем топе бежит по осеннему парку. Мимо неё, тяжело дыша, проносится крупный, самоуверенный атлет, намеренно толкает её локтем и, даже не обернувшись, бежит дальше.
Образ атлета в моём воображении упорно и до смешного точно сливался со «светлым образом» Орловского. Девушка, не сбавляя темпа, продолжает свой бег, и вот они минуют небольшой овраг, на краю которого в грязи валяется старый, убогий кроссовок – порванный, со сползшими, развязавшимися шнурками. Намёк был более чем очевиден: этот самодовольный атлет бегает в никуда не годной обуви. Следующий кадр – он сам, сидящий внизу, в грязной, холодной луже, с видом побитого и побеждённого пса.
Девушка, пробегая мимо, качает головой с лёгкой, снисходительной улыбкой и мчится дальше, к своей цели. Финальный акцент: крупный план её стильных, фирменных кроссовок и дерзкая надпись на экране: «В спорте главное не понты – обувь». Я откинулась на спинку стула, чувствуя злорадное удовлетворение. Получилось остро, с едкой иронией и с маленькой, но такой приятной местью. Творческий укол, нацеленный прямо в самолюбие Орловского.
Довольная собой и своим злым, но, несомненно, изящным рекламным роликом, я наконец решила расслабиться и включить какой-нибудь фильм. Да что угодно – глупую комедию, слезливую драму, бездумный боевик, хоть мультфильм про панд, владеющих кунг-фу. Лишь бы не думать о Романе и его странных, непредсказуемых заморочках. Тем более после того, как он с таким презрением проигнорировал мои кулинарные старания и отшутился насчёт варенья.
Пусть себе ходит важный, как индюк, молчит загадочно, как сфинкс. Я спокойна, как удав после сытного обеда, и ровно настолько же равнодушна. Хочет он, чтобы всё было по-деловому, сухо, без лишних сантиментов, как в первый день нашего знакомства? Отлично! Ничего личного, только бизнес. Я включила фильм, но картинка на экране расплывалась, а звуки казались далёкими и неразборчивыми. Ни одна шутка в комедии не вызывала даже тени улыбки, а драматические моменты оставляли равнодушной.
Мои мысли, словно назойливые мухи, снова и снова возвращались к Роману. К его равнодушному взгляду, к его словам о блинах, к тому, как он спокойно ушёл, оставив меня стоять посреди кухни с разбитыми надеждами и горой никому не нужных угощений.
Я пыталась убедить себя, что это всего лишь досадная мелочь, что его слова не имеют значения, но внутри всё сжималось от обиды. Как он мог быть таким бесчувственным? Разве не видел, сколько усилий я вложила в эти блины, сколько тепла и даже какой-то нежности? Или просто не хотел видеть? Эта мысль была ещё больнее. Я отвернулась от экрана, чувствуя, как горячая волна подступает к горлу.
В квартире было тихо. Слышался лишь приглушённый шум воды, должно быть, он принимал душ. Это молчание, его отстранённое присутствие в соседнем помещении, казалось, давило на меня сильнее, чем любой скандал. Я хотела крикнуть, высказать всё, что накопилось, но слова застревали где-то глубоко. Вместо этого лишь крепче сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
«Ничего личного, только бизнес», – повторила про себя, пытаясь вернуть прежнюю холодность. Но это было сложнее, чем думала. Образ Романа, его многослойность и загадочность, которая ещё недавно так интриговали, теперь казались лишь источником боли и разочарования. Я не знала, что делать с этим чувством, которое осело во мне тяжёлым камнем. Хотела быть сильной, независимой, непоколебимой, но его слова и поступки пробивали брешь в моей броне, оставляя уязвимой и растерянной.
Я встала, подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мерцали огни ночного городка, но они не приносили утешения. Я чувствовала себя одинокой, несмотря на то, что Роман был всего лишь в нескольких метрах от меня. Эта близость, которая могла бы быть источником тепла, теперь казалась лишь напоминанием о пропасти между нами. Глубоко вздохнула, пытаясь собрать волю в кулак. Завтра будет новый день, и я должна быть готова к борьбе и конкуренции, к тому, чтобы снова надеть маску безразличия. И, возможно, когда-нибудь действительно смогу поверить в то, что между нами ничего личного, только бизнес.