Глава 61.
1921 год
Нудный холодный дождь стучал в окно. Марья Георгиевна зябко поёжилась, плотнее запахнула старенькую шаль, хотя в комнате было совсем не холодно. Свет лампы отражался на чёрном стекле, освещал стекающие струи воды, отбрасывал какие-то блики, и Марье Георгиевне казалось, что там, снаружи, кто-то есть, кто-то подглядывает за ней, не оставляет её одну ни на минуту.
Она села на узкую жёсткую кровать. Вот и дом её теперь… Когда-то давно, ещё в детстве, они с подружками в шутку грозились друг другу уйти в монастырь, и вот она в монастыре. Не монахиня, конечно. Хорошо, что никто не заставляет её читать молитвы день и ночь. Однако же жизнь её теперь мало отличается от монашеской. Одинокое существование в крошечной келье, скудные обеды и ужины в трапезной, названной по-новому столовой. Павел Иванович даже вывеску над дверями повесил - «Столовая». Это чтобы ни у кого не возникало сомнения, что старые времена прошли и трапезные исчезли вместе с ними. Правда, толстые сводчатые стены и следы от снятых с них образов постоянно напоминали о прошлом, но что же делать, если нового ничего пока не построено.
Печка у противоположной стены излучала приятное тепло, но Марья Георгиевна снова поёжилась. Почему она здесь? Зачем? Да всё просто — ради вот этой вот комнатки и скромного обеда.
Когда-то Соболевы жили в центре Омска, в просторном доме, предоставленном им гимназией. Не купеческий особняк, конечно, но им троим хватало. Сергей Сергеевич, Алёшенька, она. И ещё толстый кот Филя.
Сначала дом покинул Алёшенька. Так всегда бывает — дети вырастают и оставляют родителей. Улетают из родного гнезда, как любила говорить кухарка Феклуша. Алёша именно улетел. Домой он присылал фотокарточки, на которых позировал рядом с диковинными крылатыми лодками-гидропланами, и писал хорошие длинные письма.
Потом ушёл Филя. Марья Георгиевна и Сергей Сергеевич остались вдвоём в просторном доме. Нового питомца брать не стали — пусть Алёшенька сам сделает это, когда вернётся с молодой супругой. В том, что сын вернётся, Соболевы совершенно не сомневались. Сергей Сергеевич в свободное время ездил по губернии и собирал старинные вещи, свидетельствовавшие о богатом историческом прошлом сибирских земель, а долгими зимними вечерами систематизировал и описывал находки. Труды его были замечены, и в пятнадцатом году губернатор предоставил старинный особняк для устройства в нём музея. Ах, как Сергей Сергеевич был рад! Образование для широких масс хотя бы в такой форме! Люди должны знать историю места, в котором они живут! Ведь это история всей России в миниатюре!
Однажды пришло известие, разрушившее мир Соболевых. Их Алёшеньки больше нет. Просто нет. Был — и нет. И не будет. Не будет его теперь никогда в просторном доме, предоставленном гимназией. Не будет молодой супруги и маленького внука, играющего с новым пушистым Филей. Ничего не будет.
Его гидроплан был сбит над холодным Балтийским морем. Алёшеньку никто не мог спасти.
Марья Георгиевна в тысячный, а может быть, десятитысячный раз представляла себе, как их мальчик падает в ледяную воду, как он пытается выбраться из плена своей лодки, увлекающей его в пучину, как он задыхается, пытается набрать в лёгкие воздух, но воздуха нет. Есть только вода. Ледяная, жестокая, безжалостная вода, рвущая нутро. Она представляла себе его отчаяние, его уж ас, его страстное желание жить… И уж ас снова и снова охватывал её самоё.
А потом царь отрёкся от престола, и началась неразбериха. К власти в Омске приходили то одни, то другие. Пропали небольшие сбережения Соболевых, хранившиеся в банке, да и сами банки исчезли вместе с их владельцами. Перестала существовать гимназия, в которой они верой и правдой служили столько лет. Как они выживали? Чем сыты были? Только чудом. Они продавали понемногу ценные вещи, так мало стоившие теперь, и покупали хлеб и крупу, вздорожавшие неимоверно. Помогала хлопотунья Феклуша, перебравшаяся к жившей в деревне сестре, привозила иногда колобок сливочного масла или фляжку подсолнечного, немного овощей и лесных грибов.
Третьим из их семьи покинул мир Сергей Сергеевич. Тиф… Он тогда много людей скосил. А когда Марья Георгиевна возвращалась с кладбища, взору её предстал разрушенный и сгоревший музей — дело жизни мужа.
- Что это? — Марья Георгиевна в ужасе замерла перед зданием. — Что произошло здесь?
- Да бонба попала! — равнодушно сказал какой-то мужичок. — Давно уж, недели две как. Вишь, всё сгорело.
Марья Георгиевна осталась одна в ставшем таким огромным помещении. Правда, ненадолго. Потому что однажды пришли какие-то люди с мандатами… слово-то какое гадкое… и объявили ей, что здание передано под жильё для рабочих механических мастерских. А как же она, Марья Георгиевна? Разве вам некуда идти? Некуда… Что же, вы можете занять одну комнату. Вот эту. Но она же совсем крошечная! Вам одной этого достаточно, у рабочих семьи большие, им и помещения большие полагаются.
Она стащила в клетушку, где прежде обитала Феклуша, самые необходимые вещи. Письма сына, тетради мужа, личные вещи…
В кабинете Сергея Сергеевича поселился огромный рыжий детина с женой и крикливым грудным ребёнком. Библиотека отправилась в печную топку, диван покрылся пятнами, безделушки из шкапов стали игрушками для малыша.
В гостиной разместилось семейство с пятью детишками, и новоявленный сосед возвёл перегородки, разбив комнату на множество крошечных отделений, похожих на вагонные купе.
Все изменения терзали сердце и душу Марьи Георгиевне. В спальне сына теперь жил сильно пьющий рабочий, который, загуляв, скандалил с женой, кричал матерные слова и дрался. Однажды он накинулся с кулаками и на саму Марью Георгиевну, обозвав её недорезанной буржуйкой и сказав, что стрелять её нужно. Почему накинулся? Видимо, старенькое гимназическое платье, в которое она была одета, показалось ему слишком хорошим.
Марья Георгиевна стала бояться. Панически бояться. Соседа, подступающего голода, будущего. Старости, когда у неё уже не станет сил обеспечить себя, немощи, болезни. Уж ас сжимал её тело днём, сотрясал его ночами, изматывал душу.
Она попыталась найти себе службу — устроиться учителем в какую-нибудь школу, но место нашлось только одно, в открывающемся сиротском доме далеко от города, в бывшем монастыре. Предоставлялось жильё, питание и небольшое жалованье. Марья Георгиевна живо представила себе келью с печкой и поющим на ней чайником, тишину и покой на душе. Уехать, уехать скорее из места, так живо напоминающего о былом счастье и так терзающего сердце теперь!
И вот она в монастыре. Как оказалось, можно сменить место жительства, но душа остаётся прежней. Покоя не пришло, не исчезли стр ахи и тревоги. Правда, днём предаваться чувствам было некогда. Сироты оказались ребятами не робкого десятка, совсем не похожими на муштрованных гимназистов. Они были грубы и неотёсаны, насмешливы и громки, едки на слово и жестоки друг с другом. Они не боялись карцера, устроенного начальником в одном из монастырских амбаров, а уж выговоры на них не действовали вовсе. Они изматывали все силы, и на душевные муки не оставалось сил. Но едва наступал отбой, и дети были разведены по кельям и уложены спать, едва в корпусе наступала долгожданная тишина, Марья Георгиевна погружалась в прежние переживания.
Она вздохнула, потушила лампу. Пора ложиться.
По окну скользнул луч фонаря — это Фрол Матвеевич обходил территорию, проверяя, всё ли в порядке. Удивительный старик. Какое у него благородное и чистое лицо! Как жаль, что он так по-детски наивно верит в Бога. Ему бы хорошего образования! Говорят, он отбывал наказание в каком-то лагере в тайге, считай, на каторге, едва не погиб. Но какой покой и уверенность в его глазах! Ах, о таком только мечтать приходится…
Марья Георгиевна разделась и легла в постель. Может быть, потому он и спокоен, что верит в Бога? Верит в того, кого нет. Но именно эта вера даёт ему силы. Он просто сам себе внушил, что кто-то невидимый и неслышимый его защищает.
Она стала засыпать, и дрожь пробежала по её телу, сердце сжалось в уж асе. Ну теперь-то что? Она всхлипнула, села на кровати. Ну ведь это не жизнь! Это просто… просто какой-то ад. Смешно! Ни рая, ни ада нет, но адские муки почему-то есть!
А может, и лучше верить, как этот Фрол? Может, просто обмануть себя ради того, чтобы обрести покой? Придумать себе Бога?
...И снова она мучилась, не могла уснуть. Дремала, слыша все звуки и чувствуя дрожь тела, а к утру твёрдо решила поговорить с Гордеевыми.
После завтрака, когда дети были усажены в классах на урок обучения грамоте, Марья Георгиевна отправилась в сторожку.
- Здравствуйте, Фрол Матвеевич! — она неуверенно топталась у двери, поглядывая на свои испачканные башмаки. — Можно к вам войти?
- Милости просим! — с улыбкой ответил Фрол.
- Удивлены?
- Вовсе нет. Я ждал вас.
- Ждали? Зачем? — Марья Георгиевна принялась снимать обувь.
- Не надо разуваться. Не к лицу учительнице босой сидеть. А ждал, потому что знал, что вы придёте. Гнетёт вас что-то.
- Знал? — Марья Георгиевна замерла. — Вы знаете, что именно меня гнетёт?
- Нет. А вы расскажите! Вот тут, к столу садитесь. Чайку выпьем.
Вошла Аглая, ахнула, захлопотала у печи.
- Так что же тяготит вас? — повторил Фрол.
- Стр ах, - неожиданно для себя призналась Марья Георгиевна.
И вдруг словно открылось что-то в ней. Она рассказывала, рассказывала, рассказывала о себе, об Алёшеньке, о супруге. О своих стр ахах и тревогах. Фрол слушал молча, а когда она закончила, он вздохнул:
- Что же, то не диво. В Евангелии так и сказано, что перед последними временами люди будут издыхать от стр аха и ожидания бедствий.
- Так и сказано? — растерялась Марья Георгиевна. — А отчего же этот страх? И почему вы-то с Аглаей Петровной не боитесь?
- Мы верим, что Господь нас не оставит. Мы за него уцепились и держимся, оттого и не тонем. Вы читали, верно, как апостол Пётр шёл по воде? Покуда на Господа смотрел, шёл, а как отвёл от него взгляд, стал на море смотреть, так стр ах обуял его, он и тонуть начал. Так и мы, смотрим на Него, взгляда не отводим, потому и идём.
«Самовнушение! — подумала Марья Георгиевна. — Ну и ладно, пусть так!»
- А я могу научиться жить как вы? Могу научиться… верить?
- Можете, если захотите. Сделайте сами шажок к Господу, а Он к вам навстречу все десять сделает! Он вас и научит.
- А как сделать этот шажок?
- Попросить Его о помощи. Помолиться.
- Да ведь я и не умею. Мы никогда не верили…
- Так вы гимназию кончали ведь когда-то, Закон Божий учили!
- Ох, это было так давно! Мы всё забыли!
Фрол крякнул… Надо же, как люди сами себя невзлюбили…
- Так вы на листочке напишите, с него и читайте. Отче наш, Богородице Дево радуйся, Кресту животворящему. А перед сном псалмы почитайте обязательно. Двадцать шестой и девяностый. Аглаюшка, принеси-ка чернила и бумагу!
Марья Георгиевна аккуратным почерком написала под диктовку молитвы и положила перо:
- Думаете, у меня получится?
- Само собою. Может быть, сразу, а может, и нет. Вы, самое главное, когда читаете, помыслами не отвлекайтесь. Молитвы, они, знаете ли, не заклинания, здесь одних слов мало. Надо и умом и сердцем читать их.
- Постараюсь! — кивнула Марья Георгиевна, складывая листочки.
- И не представляйте себе, ради Христа, как сынок ваш погибал. Вы же не только себя, но его на том свете мучаете!
- Я? Мучаю? — испуганно посмотрела она на Фрола.
- Конечно. Он бы эти муки страдания раз перенёс и упокоился. А вы — тысячу раз сами пережили их, и тысячу раз его заставили это почувствовать.
- Он? Тысячу раз? Но ведь он умер!
- Душа-то жива. Она и страдает. Не мучайте его. Дайте ему упокоиться возле Господа.
- Но он не верил в Бога!
- Ему всё равно, верит человек или нет, Он есть, вот и всё. Только на войне, Марья Георгиевна, все верят, все молятся, все помощи у Него просят.
Марья Георгиевна молчала, ошеломлённая словами Фрола. Вдруг Алёшенька и в самом деле уверовал, просто не говорил об этом, чтобы не огорчать родителей? Но ведь нет никакого «того света»! Алёши нет и мучить некого! А вдруг есть? Вдруг и в самом деле она принесла ему страдания?
- И откуда вы знаете, может быть, Господь его душу без мук забрал? Может быть, он в воду уже неживым попал?
- Фрол Матвеевич!!! Вы думаете?! — закричала несчастная мать.
- Если бы он был жив, он бы постарался посадить лодку на воду. На то она и лодка, чтобы не тонуть. Раз не смог, значит…
- Ааааа! — закричала Марья Георгиевна и, схватившись за голову, кинулась прочь.
- Чего это она? — Аглая испуганно посмотрела ей вслед.
- Ничего, всё пройдёт, - вздохнул Фрол. — Теперь она перестанет думать о плохом.
Марья Георгиевна, прибежав в свою комнатку, упала на постель и разрыдалась. Но слёзы её были слезами облегчения. В самом деле, как же она не додумалась до такой простой вещи! Алексей был отличным авиатором, он не мог просто так утонуть! Значит… Значит, значит, он вовсе не мучился!
А молитвы эти читать надо. Фрол не такой уж глупый мужик, и если он молится, значит, так надо. Есть Бог или нет, но молиться надо.
Марья Георгиевна развернула листок. Отче наш… Она вспоминала полузабытые слова и удивлялась, как легко и без натуги они возвращаются в её память. Она мысленно читала молитву весь день, отвлекаясь от настырных ребятишек, безуспешно пытающихся разозлить её. Она читала её за обедом, за ужином, на прогулке, а когда пришла пора ложиться спать, она взялась за псалмы. Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Господь Защититель живота моего, от кого устрашуся? В ту ночь она впервые за долгое время спала крепким сном.
Утром она открыла глаза и удивилась странному свету, падающему с улицы. Легко вскочив с постели, она выглянула в окно — двор был покрыт тонким чистым слоем первого снега. В коридоре послышались шаги, кто-то громыхнул дровами. Марья Георгиевна накинула на себя платье, выглянула за дверь.
- Фрол Матвеевич! — позвала она в темноту. — Это вы?
- Я. Замерзли? — Фрол прибавил света в лампе. - Сейчас затоплю печку.
- Фрол Матвеевич! Я сегодня так хорошо выспалась! — она сладко потянулась и засмеялась.
- Слава Тебе, Господи! — перекрестился Фрол.
Установились звонкие ясные дни. Выпавший снежок растаял под солнцем, и землю прихватили морозцы. Аглая добыла где-то старенькие латаные валенки, и Марья Георгиевна выходила вечерами погулять к реке, начавшей у берегов покрываться льдом. Она снова и снова думала о Гордеевых, об уюте их убогой избушки, о силе их веры. Она завидовала их умению верить. Она хотела верить так же, наивно, крепко, по-детски, но не могла, потому что разум упорно твердил ей, что нет никаких сверхъестественных сил, что мир материален и подчиняется законам наук.
- Знать бы точно, есть Он или нет, - сказала как-то Марья Георгиевна, стоя на холме и глядя на лежащий перед ней монастырь. — Господи Боже! — крикнула она. — Я хочу верить в Тебя, но у меня не получается. Если Ты на самом есть, дай мне знак, чтобы я знала это точно!
И в этот момент лучи солнца заиграли на краю лёгкого облачка, осветили его нежным перламутровым сиянием.
- Господи! — закричала она. — Это Ты?
Облачко вытянулось, словно птица раскинула крылья, а на кончиках крыльев продолжали играть нежные блики. Чувство невыразимого счастья охватило душу женщины. Это Он! Это Он! Это ей знак свыше!
Она упала на колени. Господи! Благодарю Тебя! Благодарю за то, что Ты слышишь нас! За прощение Твое, за утешения Твои, за все милости Твои! Слава Тебе, Господи, за всё! Слава Тебе!
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 60) Раненые души
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit