Часть 9. Глава 91
Полгода в прифронтовом госпитале пролетели как один долгий, изматывающий день. Он был окрашен в цвета хаки, стерильных белых бинтов и крови, а запахов, которые тут можно было ощутить каждый день, даже вспоминать не хотелось: ни одного приятного. Валентина Парфёнова, двадцатисемилетняя медсестра из Елабуги, кажется, вросла в этот монотонный ритм, состоящий из бесконечных перевязок, установки капельниц и тихого, глубокого сострадания в глазах.
Госпиталь был островком относительного порядка и тишины всего в нескольких десятках километров от линии фронта. Сюда привозили тех, кого уже вытащили из самого пекла, стабилизировали в медсанбатах и отправили на дальнейшее лечение. Здесь не было слышно оглушительных разрывов снарядов, только глухое, далекое уханье артиллерии, к которому все давно привыкли, как к недовольному ворчанию старого пса. Воздух в палатах был густым и тяжелым, пропитанным запахом антисептиков, пота и того специфического, сладковатого запаха, который оставляет после себя тяжелая травма.
Работа медсестры была изнуряющей, но понятной и необходимой. Валентина, выпускница Елабужского медицинского училища, знала свое дело досконально. Она обладала редким даром находить «ускользающие» вены на разбитых, обожженных и покрытых сажей руках, накладывать аккуратные швы, которые потом не разойдутся, и, что самое главное, умела говорить с бойцами. Недаром довольно скоро ее стали называть не «сестричка» или «сестрёнка», а ласково – Валюша.
Она была для пациентов не просто медработником, механически выполняющим свой долг, а связующей ниточкой с мирной жизнью, островком спокойствия и заботы. Слушала их обрывочные, лихорадочные истории о боях, передавала приветы от родных, которые те диктовали ей на смартфон, чтобы потом отправить, когда включат интернет; и читала вслух письма, когда у раненых не было сил держать бумагу. В их глазах она видела не только физическую боль, но и глубокую душевную пустоту, которую не залечить никакими лекарствами. Каждый из них был для нее не просто очередным пациентом в длинной череде, а чьим-то сыном, братом, отцом.
Таким же, как ее бывший супруг, только эти мужчины сражались за что-то большее, а не топили свою жизнь в бутылке водки. Развод три года назад стал для нее болезненной, но необходимой точкой невозврата, после которой она окончательно поняла, что надеяться в этой жизни можно только на себя.
Главной ее надеждой и смыслом жизни был сын, Тимур. Ему недавно исполнилось четыре, и он остался на попечении ее стареньких родителей. Каждая копейка, заработанная здесь, вдали от дома, шла на мечту – маленькую, но свою собственную квартиру, где они с Тимуркой наконец-то будут настоящими хозяевами. Контракт с министерством обороны был единственным реальным шансом осуществить эту мечту быстро.
Высокое денежное довольствие и дополнительные выплаты стали весомым аргументом, чтобы оставить сына на попечение любящих бабушки и дедушки и отправиться сюда, в зону боевых действий. Вечерами, когда в сестринской наступала редкая минута затишья, Валя открывала галерею в телефоне и пересматривала короткие видео, которые присылала мама: вот Тимур сосредоточенно строит башню из кубиков, которая тут же рушится под напором кота, вот он смешно и неуклюже пытается помочь деду в гараже, держа в руках огромный гаечный ключ. Эти кадры грели душу и одновременно рвали ее на части острой тоской. Она была здесь, вдали от него, ради его будущего.
Но со временем к этому сложному коктейлю из любви и чувства вины начала примешиваться другая, более острая эмоция – колючее ощущение собственной неполноценности и даже бесполезности. Она видела, каких ребят привозят с «передка». Осколочные и минно-взрывные травмы, тяжелые ожоги, проникающие ранения – она делала все, что от нее зависело, но все чаще ловила себя на мысли, что решающие минуты, когда жизнь висит на тончайшем волоске, проходят не здесь, в чистоте и относительной безопасности госпиталя.
Они тянутся там, в грязи и дыму передовой, под непрекращающимися обстрелами, где первая помощь оказывается дрожащими руками товарищей или медиками эвакуационных групп, которые сами находятся под огнем. Валентина жадно вслушивалась в обрывки разговоров водителей «таблеток» и «мотолыг», которые привозили раненых. Они говорили о катастрофической нехватке рук, о том, что каждая секунда на счету, что опытная и хладнокровная медсестра там – на вес золота.
Однажды ночью привезли совсем молодого парня, почти мальчика, с тяжелым проникающим ранением в живот. Пока его экстренно готовили к операции, он был в сознании и все время судорожно сжимал руку Вали своей холодной, липкой ладонью.
– Сестричка, там… там еще наши остались… Медик наш… погиб, – шептал он пересохшими, потрескавшимися губами, и в его широко раскрытых глазах стоял ужас. Валентина делала укол обезболивающего, говорила стандартные успокаивающие слова, а внутри у нее все холодело от бессилия. Она здесь, в тепле и безопасности, меняет повязки и ставит капельницы, а там, в нескольких десятках километров отсюда, кто-то прямо сейчас умирает, потому что ему некому вовремя ввести обезболивающее или наложить жгут.
В ту ночь Валя так и не смогла уснуть. Образ того парня и его отчаянный шепот стояли перед глазами. Мысли о Тимуре, о квартире, о спокойной будущей жизни отошли на второй план. Встала другая, более важная и страшная мысль: она может больше. Просто должна быть там, где нужнее всего. Это решение зрело в ней несколько недель, постепенно вытесняя все страхи и сомнения, и окончательно оформилось в твердую, непоколебимую уверенность.
Утром, сходив в душ и надев свежую форму, она подошла к начальнику госпиталя, полковнику медицинской службы Романцову – человеку с уставшими глазами, и положила на его стол рапорт с просьбой о переводе в эвакуационный взвод одного из штурмовых батальонов. На передовую. В самое пекло.
Прочитав, Олег Иванович поднял на нее изумлённое лицо:
– Валечка, мы вас чем-то обидели? Скажите, кто это сделал, я его распущу на нитки!
– Нет, – улыбнулась Парфёнова. – Никто не обижал. Здесь замечательный коллектив, товарищ полковник, меня всё устраивает.
– Но тогда почему?.. – он потряс рапортом в воздухе.
– Я там нужнее, – ответила Валя.
Романцов уставился на нее очень пристально.
– А вы понимаете, Валечка, что там… смерть на каждом шагу? А у вас сынок маленький, – попробовал он отговорить медсестру. – И что, чем вы тут… мы все здесь занимаемся, не менее важно и нужно.
– Всё понимаю, Олег Иванович, – сказала Парфёнова. – Но я не передумаю. Я так решила.
– Хм… Мне очень жаль лишаться такого прекрасного сотрудника, как вы, Валечка, – с печалью в голосе сказал Романцов. – Но если вы так уверены в собственных силах, что ж… – он написал на рапорте. – Не буду отговаривать.
– Разрешите идти, товарищ полковник?
– Идите. С Богом, Валентина!
***
Дорога до нового места службы, занявшая сначала несколько дней ожидания, пока штабные деятели оформят перевод, а после несколько томительных часов транспортировки до линии боевого соприкосновения, стала для Валентины незримой, но отчетливой границей между двумя мирами.
Старенький «Урал», кузов которого был доверху забит пыльными коробками с медикаментами и ящиками с гуманитарной помощью, немилосердно трясся на разбитой, изувеченной гусеницами дороге так, что, казалось, вот-вот развалится на части, оставив их посреди этого унылого пейзажа. Картина за мутным стеклом окна стремительно менялась, становясь все более мрачной. Ухоженные, еще целые деревни сменились поселками со следами недавних боев – выбитыми окнами, пробитыми осколками крышами и свежими воронками в огородах. А затем и вовсе остались лишь почерневшие остовы сгоревших дотла строений, немые свидетели разыгравшейся здесь трагедии.
Воздух стал другим – густым, тяжелым, пропитанным едким запахом гари, сырой земли и липкой, всепроникающей тревогой. И звуки. Если в прифронтовом госпитале далекая канонада была лишь привычным фоном, то здесь она стала осязаемой и угрожающей. Каждый глухой удар артиллерии отдавался в груди медсестры, заставляя сердце тревожно сжиматься в холодный комок.
Место дислокации эвакуационного взвода оказалось не базой в привычном понимании этого слова, а несколькими полуразрушенными домами на окраине стертой с лица земли деревни, укрытыми в редкой лесополосе. Вокруг простиралась изрытая воронками, перемешанная с грязью земля, повсюду валялись остатки военной техники и ржавые гильзы. У одного из домов, с чудом уцелевшей стеной, стояли две медицинские машины – УАЗы, которые здесь все называли «таблетками». Они были покрыты свежими шрамами от осколков, а на дверце одной виднелась грубо заделанная заплаткой и замазанная кое-как краской пробоина.
Медсестру Парфёнову встретил командир взвода, хмурый капитан лет сорока с усталыми глазами и позывным «Док». Он смерил ее стройную фигуру в новенькой, еще не обмятой форме скептическим, изучающим взглядом.
– Старшина Парфёнова? Из госпиталя? – он без улыбки протянул мозолистую руку.
– Так точно, товарищ капитан.
– Ну, добро пожаловать в наш санаторий «Ромашка». Здесь тебе не капельницы ставить и за чистотой следить. Здесь птицы не поют, деревья не растут. Работаем быстро, грязно и зачастую под огнем. Задача простая, как автомат Калашникова: забрать «трехсотого», оказать первую помощь где придётся и, не давая ему стать «двухсотым», довезти до точки стабилизации. Все понятно? – Док говорил довольно забавно: медсестре показалось, он шутит, но глаза врача оставались серьёзными.
– Так точно, – стараясь, чтобы голос не дрожал, ответила Валя, чувствуя, как холодеют пальцы.
– Ступай к каптёрщику, пусть приоденет тебя. В таком виде здесь нельзя: налетят фэпэвишки, набьют тебе шишки, – снова в рифму сказал комвзвода.
Вскоре Валентине выдали тяжелый бронежилет, видавший виды шлем, разгрузку и подсумки, под завязку набитые медицинскими припасами. Содержимое было знакомым, но пугающе реальным: жгуты Эсмарха, турникеты, пакеты с гемостатиками, обезболивающие в шприц-тюбиках, индивидуальные перевязочные пакеты. Все было тяжелым, громоздким, непривычным.
Парфёнову определили в экипаж к водителю с позывным «Дед» – пожилому, молчаливому мужчине с лицом, испещренным глубокими морщинами, и еще одному медику, молодому парню по имени Костя с позывным «Студент». Он, в отличие от сурового командира, ободряюще улыбнулся ей.
– Не дрейфь, сестренка. Первое время всем страшно, это нормальная реакция на ненормальные обстоятельства. Главное – слушай Дока и Деда, они здесь с самого начала. И не высовывайся зря, голова – лучшая мишень для вражеского снайпера, – посоветовал он, понизив голос.
Еще спустя полчаса Валентине выделили угол в подвале, который служил одновременно и казармой, и складом, и столовой. Вместо кровати – спальный мешок на полу, брошенный на старый матрас. Быт был суровым, спартанским. Вода из привозной бочки с привкусом железа, еда – из полевой кухни, если продукты успевали подвозить по контролируемой дронами дороге. Если же летающие твари оказывались слишком назойливыми, приходилось довольствоваться сухпайками.
Постоянное, давящее напряжение висело в воздухе, его можно было почти потрогать. Люди здесь говорили мало, короткими, обрывистыми фразами, больше делали. Каждый был предельно сосредоточен на своей задаче, на выживании. Валентина пыталась вникнуть в этот новый для нее, жестокий порядок жизни. Она снова и снова перепроверяла свои медицинские укладки, доводя до автоматизма знание, где что лежит, чтобы в темноте, наощупь, в трясущейся машине, под огнём противника, достать необходимое.
К вечеру увидела, как с задания вернулся другой экипаж. Уставшие, чумазые медики, выносившие из «таблетки» носилки с раненым. Их движения были быстрыми, лишенными суеты, без единого лишнего слова. Вытащили, отнесли в подвал, – стабилизировать, чтобы потом, если всё будет хорошо, отправить дальше в тыл. В этом «всё хорошо» скрывалось многое. Если боец не станет «двухсотым», если транспорт прибудет вовремя или вообще окажется здесь…
Весь день прошел в этом тягучем, нервном ожидании. Чтобы успокоиться, Валя пила из алюминиевой кружки горький, пахнущий дымом чай, вслушивалась в обрывки разговоров бойцов, пыталась привыкнуть к новым, пугающим звукам – резкому свисту мин и сухому треску пулеметных очередей где-то, казалось, совсем рядом. Страх был, но не парализующим, а каким-то холодным, собранным, заставляющим концентрироваться.
Валя снова и снова прокручивала в голове алгоритмы действий при различных ранениях, которые им преподавали на курсах тактической медицины. Думала о сыне, оставшемся дома с бабушкой и дедушкой, и эта мысль придавала ей сил. Она здесь не ради денег или славы, а чтобы вот такие же мальчишки, как тот, что умер у нее на руках в госпитале, имели шанс вернуться домой, к своим матерям и детям. Она – медсестра, и ее долг – спасать людей. И именно здесь, на этом клочке выжженной, истерзанной земли, ее профессия обретала свой высший, самый страшный и самый настоящий смысл. Медсестра Парфёнова еще не знала, что ее первое боевое крещение, проверка на прочность, состоится уже через несколько часов, с наступлением темноты.
***
Сигнал поступил внезапно, резким, дребезжащим воплем рации разорвав короткую вечернюю передышку.
– Экипаж Деда, на выезд! Квадрат семь-три. Двое тяжелых, один средний, – раздался в эфире отрывистый, лишенный эмоций голос Дока. Внутри у Валентины все оборвалось, словно лопнула туго натянутая струна, и тут же собралось в звенящий, холодный комок адреналина. Костя Студент, молодой санитар, уже закидывал в машину дополнительные мягкие носилки и ящик с кровоостанавливающими, а Дед, пожилой, молчаливый водитель, без единого слова заводил мотор их «таблетки».
Валя запрыгнула в грузовой отсек следом за Костей, с усилием захлопнув тяжелую, бронированную дверь. Машина, взревев двигателем, рванула с места, подпрыгивая на глубоких колеях, оставленных тяжелой техникой.
Внутри было тесно, темно и пахло едкой смесью солярки, раскаленного металла и медикаментами. Тусклый свет от единственной, защищенной решеткой лампочки выхватывал из полумрака их предельно сосредоточенные лица. Дед вел машину виртуозно, с какой-то звериной интуицией угадывая дорогу, петляя между глубокими воронками и ржавыми остовами сгоревшей техники. С каждым метром, приближавшим их к цели, грохот боя становился все оглушительнее, превращаясь из далекого фона в сотрясающую все вокруг какофонию. Валя мертвой хваткой вцепилась в металлический поручень, пытаясь унять предательскую дрожь в руках. Она закрыла глаза и мысленно, как мантру, повторяла про себя: «Я готова. Я все знаю. Я справлюсь».
– Приехали. Работаем быстро. Пять минут, не больше, – прохрипел Дед, резко тормозя у руин кирпичного строения, когда-то бывшего, видимо, сельским клубом.
Костя рывком распахнул заднюю дверь, и в тесное пространство машины ворвался адский, оглушающий шум – частый треск автоматных очередей, пронзительный свист пуль и тяжелые, сотрясающие землю удары минометных мин. Медики выскочили наружу, инстинктивно пригибаясь к земле, ставшей вязкой от грязи и крови. Несколько бойцов уже тащили к ним раненых, используя для укрытия остатки стены.
Первым был рядовой с неестественно вывернутой, перебитой ногой. Алая струя хлестала из разорванной артерии, пропитывая насквозь штанину и землю под ним; наложенный наспех жгут из автоматного ремня не держал. Студент, не теряя ни секунды, занялся им, крикнув Вале через грохот боя:
– Второй твой! Осколочное в грудь!
Парфёнова подбежала ко второму бойцу. Он лежал на земле, судорожно и хрипло хватая ртом воздух, его широко открытые глаза были полны боли и шока. На груди, чуть ниже ключицы, стремительно расплывалось огромное тёмное пятно. Медсестра разрезала гимнастерку. Рана оказалась небольшой, почти аккуратной, но из нее с каждым выдохом пузырилась алая пена – верный признак проникающего ранения и развивающегося пневмоторакса.
Женские руки действовали почти автоматически, опережая панические мысли. Сорвать индивидуальный перевязочный пакет, достать окклюзионную повязку, прижать ее к ране на выдохе бойца, чтобы выпустить максимум воздуха из плевральной полости, и плотно зафиксировать. Все, как их учили на бесконечных тренировках.
– Держись, братишка, держись, – шептала Валя, сама не слыша своего голоса за грохотом боя. – Сейчас укольчик сделаем, и будет легче.
Она достала из подсумка шприц-тюбик с обезболом, ловким движением вколола его в бедро. Боец глухо застонал, но взгляд стал чуть более осмысленным.
Третий раненый, с контузией и осколочным ранением в руку, был в сознании и даже пытался неуместно шутить, скалясь пересохшими губами. Его быстро перевязали и вместе с первым погрузили в машину. Самым тяжелым был пациент Парфёновой. Его осторожно, стараясь не трясти, переложили на носилки. Все это время где-то совсем рядом шел ожесточенный бой, пули со злым щелканьем выбивали кирпичную крошку из остатков стен, за которыми они укрывались.
Обратная дорога превратилась в отчаянную гонку со смертью. Машину нещадно трясло, раненые стонали, и эти звуки смешивались с ревом мотора и далекими разрывами. Валентина сидела на полу рядом со своим «тяжелым», не сводя с него глаз, контролируя его дыхание. Он начал задыхаться, грудь вздымалась все реже и с видимым усилием.
– Студент, декомпрессионную иглу! – крикнула она, перекрывая шум. Это была процедура, которую делала лишь однажды, на учебном манекене. Но сейчас не было времени на страх и сомнения. Найти второе межреберье по ключице, обработать кожу антисептиком, резкий, точный прокол. Раздался тихий свист выходящего из плевральной полости воздуха, и боец задышал ровнее, глубже.
Валя вытерла со лба пот, смешанный с грязью, и только сейчас осознала, что совершенно не чувствовала страха. Была только работа, бешеная, предельная концентрация и одна-единственная, всепоглощающая цель – довезти его живым.
Когда они, наконец, подъехали к пункту стабилизации и передали раненых ждавшим их врачам, Валя почувствовала, как ноги стали ватными и перестали ее держать. Она прислонилась к холодному борту машины, пытаясь перевести дух. Ее руки, лицо, форма – все было в чужой, липкой крови. Она была измотана до предела, но в душе теплилось странное, опустошенное, но в то же время светлое чувство. Сделала это. Она там, где должна быть.
Док подошел к ней и молча протянул флягу с водой.
– С боевым крещением, Валя. Ты молодец, – эта скупая, брошенная сквозь зубы похвала от вечно хмурого командира была для нее дороже любой награды. Это был ее первый день на передовой. И она знала, что завтра будет следующий, опять выезды и новые спасенные жизни. И ради этого стоило пройти через весь этот ад.