Часть 9. Глава 90
Леонид Максимович Черняховский, занимающий высокий и респектабельный пост заместителя председателя Законодательного собрания Санкт-Петербурга, хоть и прожил всю жизнь в городе Достоевского и Гоголя, никогда не отличался склонностью к самоанализу или болезненной рефлексии. Такие эфемерные понятия, как чувство вины или запоздалые угрызения совести, а вмесите с ними и умение задаваться проклятыми для каждого русского интеллигента вопросами «Кто виноват?» и «Что делать» были ему абсолютно неведомы, представляясь атавизмами из другой, давно ушедшей и наивной эпохи.
Для него, человека, чья жизнь с самой юности была подчинена одной-единственной, всепоглощающей цели – политической карьере, подобные сантименты являлись лишь досадными пережитками прошлого, ненужным балластом, который мешал стремительному, безжалостному движению вперед и вверх. Черняховский был истинным, рафинированным продуктом своего времени; человеком, который еще в молодости, с горящими фанатичным огнем глазами и комсомольским значком на лацкане пиджака, страстно мечтал о заветном красном партийном билете и головокружительной карьере в структурах ВЛКСМ и КПСС.
В своих амбициозных, тщательно выстроенных планах он видел себя не меньше чем первым секретарем обкома, а в самых смелых и потаенных мечтах – членом ЦК, небожителем, вершащим судьбы миллионов. И кто знает, может, получилось бы у Лёни Черняховского, да случилось такое, чего он предвидеть никак не мог. Люди, подобные ему, только намного старше, сначала предали, а потом и продали первое в мире государство рабочих и крестьян. Благодаря их стараниям, щедро проплаченным из-за границы, Советский Союз с его незыблемыми, казалось бы, устоями, рухнул, похоронив под своими обломками и всесильную партию, и юношеские мечты Леонида.
Впрочем, Черняховский горевал недолго. Он обладал уникальным, почти животным чутьем на перемены и быстро осознал, что новые времена открывают другие, еще более широкие и головокружительные возможности. С прежним комсомольским энтузиазмом он с головой окунулся в мутные, кишащие смертельными опасностями воды дикого капитализма 1990-х. Эпоха в истории северной столицы, которую позже журналисты окрестят «бандитским Петербургом», стала для Черняховского родной стихией, где его таланты раскрылись в полной мере.
Его умение заводить нужные знакомства, находить единственно верный подход к кому угодно, от вора в законе до коррумпированного чиновника, и без малейших колебаний идти по головам оказалось как нельзя кстати в то время тотального беззакония и кровавого передела собственности. Деньги и власть – вот новые боги, которым Черняховский теперь поклонялся с тем же юношеским рвением, с каким когда-то цитировал на собраниях классиков марксизма-ленинизма.
Вчерашний вечер стал лишь очередной досадной, раздражающей помехой на его выверенном до миллиметра пути к сверкающим вершинам власти. Его жена, Виолетта Аркадьевна, женщина, которую он давно перестал воспринимать как близкого человека, превратив в часть интерьера своего роскошного дома, в очередной раз устроила истерику. Узрела видео с некоей девицей, снятое в квартире, купленной ими прежде для сына, – подарок на окончание вуза.
Слово за слово, взаимные упреки, ее слезы, и вот уже его тяжелая, потерявшая контроль рука опускается на ее лицо. Леонид Максимович не рассчитал силу, да и не особенно пытался. Короткий, сдавленный вскрик Виолетты, потом еще несколько поспешных, словно по боксерской груше колотил, ударов, затем глухой звук падения и потом – неестественная, звенящая тишина и мертвенная бледность на ее лице. Инфаркт, как позже сухо констатируют врачи «Скорой помощи».
Леонид Максимович, глядя на распластанное на дорогом персидском ковре тело, не почувствовал ничего, кроме ледяного, всепоглощающего раздражения. Проблема. Лишняя, ненужная, а главное – крайне несвоевременная проблема, которую требовалось срочно и без лишнего шума решать. Его карьера, тщательно выстроенный, безупречный имидж любящего мужа, заботливого отца и радетеля за народные нужды – все это в один миг оказалось под серьезной угрозой.
Поначалу Черняховский, поддавшись эмоциям, сделал непродуманный шаг. Поехал за «неотложкой» в клинику имени Земского, наорал на медперсонал, включая заведующую отделением неотложной помощи, даже кого-то там сильно толкнул. После этого, понемногу придя в себя, рванул домой и жёстко напился в кабинете. На следующий день, страдая от головной боли, звонил и.о. главврача клиники и требовал уволить того доктора, который приезжал на вызов (а еще был виноват в том, что в его смену в интернете оказалось видео с содержанкой Черняховского). Дальше узнал об авторе видеоролика – им оказался сын Марии Викторовны Красковой… Пришлось с ней договариваться, и они решили, что конфликт будет исчерпан, когда доктор Лебедев станет козлом отпущения…
Это было сделано, как считал Черняховский, в общем правильно. Ну, кроме той безобразной сцены в клинике, и вот тут крылась новая проблема. Звонок раздался в тот самый момент, когда Черняховский, налив себе в массивный стакан дорогого односолодового виски, неспешно пытался выстроить в голове четкий и холодный план действий.
На экране смартфона высветилось «Игорь Валентинович». Генерал-майор полиции, его старый приятель еще с тех самых лихих времен, когда они вместе «решали вопросы» в криминальной столице России девяностых годов. Их дружба была скреплена не рукопожатиями, а общими делами и тайнами, о которых не принято говорить вслух даже спустя десятилетия.
– Леня, привет, – голос в трубке был нарочито бодрым, почти веселым, что совершенно не соответствовало ситуации. – Не отвлекаю? У меня тут для тебя новость. Скажем так, не самая приятная.
– Привет, Валя. Говори, – Черняховский сделал большой глоток, чувствуя, как по телу медленно разливается обжигающее тепло, но голова оставалась кристально ясной, а мысли – острыми, как лезвие.
– Сигнал пришел из клиники Земского, куда твою жену увезли. Диагноз – множественные гематомы лица и тела, ушибы мягких тканей, ну и вишенка на торте – обширный инфаркт. Врачи, сам понимаешь, люди подневольные, обязаны были сообщить куда следует. Травмы, по их мнению, явно криминального характера. Рапорт зарегистрирован в «Книге учёта сообщений о происшествиях», делу присвоен номер. Все официально.
Леонид Максимович на мгновение замолчал, прокручивая в голове все возможные варианты развития событий и их катастрофические последствия.
– Понимаю. Но ты знаешь, Валя, тут всё просто. Виолетта неудачно упала. Споткнулась на лестнице. Сама знаешь, женщины, эти их каблуки, длинные юбки… Классика жанра.
– Лень, мне-то эти сказки не рассказывай, – насмешливо заметил в трубку генерал. – Оставь это для своих мемуаров. Я предлагаю так: надо встретиться. Разговор совершенно не телефонный. Ты у себя за городом? В течение часа подъеду, если можно.
– Валя, дорогой, для тебя можно всегда. Давай, приезжай, – без колебаний согласился Черняховский. – Баня, коньячок, шашлык. Все как ты любишь. Обсудим детали.
Этот ритуал – баня, алкоголь и разговоры по душам (если не было желания разбавить мужскую компанию женщинами низкой социальной ответственности) – был их старой, проверенной традицией, оставшейся с тех времен, когда самые сложные проблемы решались не в кабинетах, где их мог прослушать кто угодно, а в клубах пара и в естественном виде, прикрытом лишь махровыми полотенцами, под которые диктофон не спрячешь.
Через два часа, оставив позади суету и огни вечернего города, черный бронированный «Мерседес» генерала, бесшумно шурша шинами по гравийной дорожке, уже въезжал на тщательно охраняемую территорию роскошного загородного особняка Черняховского. Высокий кованый забор, увенчанный острыми пиками, и молчаливые фигуры охраны у ворот недвусмысленно говорили о статусе и опасениях владельца.
После жаркой, пропитанной ароматами эвкалипта и березового веника бани, когда распаренные тела расслабились в мягких креслах на веранде, а языки развязались под согревающим действием дорогого армянского коньяка, Леонид Максимович, наконец, перешел к главному.
– Валя, дело надо замять, и как можно скорее, – он пристально смотрел на приятеля своим прямым, тяжелым, немигающим взглядом, в котором не было и тени просьбы, лишь холодный расчет. – Ты же прекрасно понимаешь, выборы на носу. Я сейчас на самом пике, социология бьет все рекорды. Любой, даже самый незначительный скандал, и все, что мы строили, вся наша многолетняя, титаническая работа полетит к чертям. Общественность нас не простит, а конкуренты только этого и ждут, чтобы вцепиться мертвой хваткой.
Генерал долго молчал, задумчиво вертя в своих крупных, сильных руках массивный бокал с янтарной жидкостью. Лед тихонько позвякивал о хрустальные стенки.
– Ну, можно попробовать, конечно. Твоя жена, так понимаю, заяву на тебя писать не станет?
– Конечно нет.
– Тогда остаётся доктор Звягинцев, которого ты ударил, и он получил легкие телесные повреждения. Он тоже ничего не напишет.
– Почему?
– Ему дядя не позволит, – хмыкнул генерал-майор.
– Кто у него дядя?
– Главврач клиники Вежновец Иван Валерьевич. Слышал наверное.
– Само собой. Этот вякать не станет.
– Вот-вот, – подтвердил гость. – Но там есть один врач, некий Лебедев, оказался слишком принципиальным и несговорчивым. Идеалист, черт бы его побрал. Написал в рапорте все как есть, без прикрас, со всеми подробностями. Если мы сейчас просто закроем дело, он, будь уверен, поднимет невообразимый шум. Может, станет строчить во все инстанции: прокуратура, Следственный комитет, журналисты…
– Этого врача необходимо немедленно уволить, – жестко, не терпящим возражений тоном отрезал Черняховский, стукнув кулаком по подлокотнику кресла. – Чёрт, я же требовал, чтобы нашли любую причину, малейшую зацепку. Профессиональное несоответствие, систематическая халатность, появление в нетрезвом виде на рабочем месте – мне все равно. Главное – результат. Чтобы он замолчал навсегда. Валя, ты можешь посодействовать? Я уже и на и.о. главврача давил, и даже на Клизму.
– Чего? – удивился генерал-майор.
Черняховский вкратце напомнил. Приятель расхохотался.
– А верно же, Клизма!.. Я постараюсь что-нибудь придумать, – неохотно кивнул генерал, избегая взгляда Черняховского и уставившись в свой бокал. – Но ты, Леня, будь аккуратнее. Времена стремительно меняются. Сегодня я на своем месте и могу прикрыть, а что будет завтра… Никто не знает. Система становится все более жесткой и менее предсказуемой.
– Не переживай, старина, – усмехнулся Черняховский, вновь наполняя бокалы густым, ароматным напитком. – Мы своих в беде не бросаем. Это наша общая лодка, и тонуть мы будем вместе, если придется. Но мы не утонем. Прорвемся, как и всегда прорывались.
На следующее утро Леонид Максимович, ощущая прилив уверенности после разговора с приятелем, решительно набрал номер Марии Викторовны Красковой, заместителя главы комитета по здравоохранению администрации города. Депутат ожидал услышать, как она скажет, что вопрос с Лебедевым решён.
– Мария Викторовна, приветствую. Это Черняховский. Не отвлекаю? Как там наш деликатный вопрос с доктором Лебедевым из клиники Земского? Его уже уволили? Приказ подписан? – его тон не предполагал никаких иных вариантов, кроме положительного ответа.
– Приемная комитета по здравоохранению, вместо Красковой неожиданно проговорила безучастная секретарша. – Мария Викторовна в отпуске за свой счет.
– Что значит в отпуске?! – взревел в трубку Черняховский, чувствуя, как по венам начинает разливаться холодное раздражение. – Где она?! С кем согласован этот отпуск?!
– Не могу знать, Леонид Максимович, – в голосе девушки послышались стальные, непробиваемые нотки.
Депутат бросил тяжелую трубку на рычаг и нажал кнопку селектора, вызвав своего помощника, – молодого, исполнительного и вечно суетливого парня по имени Слава.
– Мне нужна Краскова! Немедленно! Из-под земли достань! Узнай, что это за внезапный отпуск, куда поехала! Чтобы через час у меня на столе была вся исчерпывающая информация!
Пока Слава, бледнея, вылетел из кабинета, Черняховский решил позвонить напрямую в клинику. Он был абсолютно уверен, что исполняющая обязанности главврача Мороз уже всё сделала тихо и без лишней пыли. Сначала он набрал номер «тройки», но телефон административной связи не ответил. Пришлось звонить на городской, – та же история. Наконец, Леонид Максимович набрал последний ему известный набор цифр.
– Клиника Земского, приемная, – ответил приятный, но строгий женский голос. – Слушаю вас.
– Соедините меня с Норой Леонидовной. Срочно, – бросил он, не представляясь.
– Простите, а кто ее спрашивает? – в голосе не было и тени раболепия.
– Заместитель председателя Законодательного собрания Черняховский, – процедил он, уверенный, что сейчас на том конце провода засуетятся.
В трубке на несколько мучительно долгих секунд повисла оглушительная тишина.
– Леонид Максимович, прошу прощения, но Нора Леонидовна Мороз больше не является исполняющим обязанности главного врача нашего медицинского учреждения.
Черняховский замер, слова застряли в горле.
– Как... не является? Давно?
– С позавчера.
– А кто является?
– Два дня назад на должность главного врача назначена Эллина Родионовна Печерская, – четко отрапортовала девушка.
Это имя ударило депутата, как обухом по голове, вышибая воздух из легких. Печерская. Принципиальная до мозга костей, несгибаемая, из той категории врачей, которых невозможно ни купить, ни запугать. Он убедился в этом лично, когда в своё время навещал в клинике своего отца. Да, Печерская спасла старика, вместе с коллегами они буквально вытащили его с того света, и в общем Леонид Максимович был ей за это благодарен, но… не настолько, чтобы терпеть на месте главврача клиники!
В этот момент мир для него пошатнулся, потерял четкость и опору. Он почувствовал, как ледяная волна поднимается откуда-то из желудка, вызывая приступ тошноты и спазм в горле. Его бросило в холодный, липкий пот, а потом резко затрясло в ознобе, будто от малярии. Комната поплыла перед глазами, стены начали угрожающе сдвигаться. Он попытался встать, чтобы налить воды, но ноги подкосились, стали ватными и не слушались. Температура, казалось, поднималась с невероятной скоростью, тело ломило, как при тяжелейшем гриппе, каждый сустав пронзала тупая боль. Это был не просто страх или паника. Это был какой-то первобытный, животный ужас человека, который всю жизнь кропотливо строил карточный домик своей власти и теперь беспомощно наблюдал, как его сдувает первым же порывом встречного ветра.
В кабинет, не постучавшись, заглянул помощник.
– Леонид Максимович, по поводу Красковой… – но осекся на полуслове, увидев своего шефа. Черняховский, всегда собранный и властный, сейчас представлял собой жалкое зрелище. Он сидел, вжавшись в свое огромное кожаное кресло, неестественно бледный, с безумными, широко распахнутыми глазами. Крупные капли холодного пота стекали по его вискам, а дорогой костюм внезапно стал казаться мешковатым на обмякшем теле.
– Ну, чего у тебя там? – с трудом спросил депутат.
– Она сбежала.
– Чего? Как это?
– В ее особняк пришли с обыском. Выдан ордер на арест. Она подозревается в коррупции и мошенничестве в особо крупных размерах.
– Слава… – прохрипел Черняховский, с видимым трудом ворочая языком, который стал непослушным и чужим. – Скорую… Немедленно вызови… Мне плохо…
Его несокрушимая, выкованная годами уверенность, цинизм, ставший второй натурой, и холодный, как лезвие гильотины, расчет – все это испарилось в один миг. На их месте остался лишь паникующий, сломленный человек, чья тщательно выстроенная империя рушилась на глазах, погребая его под своими дымящимися обломками. Внезапный приступ тяжелой тревоги сопровождался мучительными ощущениями: сердцебиением, чувством удушья и головокружением.
Психосоматический удар, спровоцированный запредельным стрессом и страхом, оказался сокрушительным. Это было не просто недомогание, а бунт самого организма. Тело, привыкшее к безнаказанности и вседозволенности своего хозяина, к постоянному подавлению эмоций, внезапно отказалось подчиняться. Нервная система, не выдержав колоссального напряжения, дала сбой, запустив каскад разрушительных физиологических реакций. Учащенный пульс, скачок давления, мышечная слабость – все это были симптомы не только физического, но и полного морального коллапса.