Часть 9. Глава 89
Тягучий, словно болотная топь, ход мыслей полковника Романцова был грубо прерван пронзительной трелью телефона. Аппарат на его столе, старый, еще советского образца, с дисковым набором, который начальник госпиталя приказал не убирать, – он посчитал его «винтажным и красивым», – дребезжал особенно назойливо. Номер, высветившийся на маленьком приставном определителе, был незнакомый, городской.
Мгновение Олег Иванович просто смотрел на него, испытывая иррациональное нежелание отвечать, будто заранее зная, что этот звонок не принесет ничего, кроме головной боли. Наконец, он с тяжелым вздохом снял массивную бакелитовую трубку.
– Полковник Романцов. Слушаю.
– Здравствуйте, вы – Иван Оленевич Растеряхин? – бодрый, даже какой-то вызывающе жизнерадостный мужской голос в трубке прозвучал как выстрел в гулкой тишине кабинета, пахнущего пыльными бумагами и немного, самую малость, лекарствами.
У начальника госпиталя отпала челюсть. Он буквально застыл с трубкой возле уха, ощущая, как холодная пустота расползается в желудке. Романцов молчал, судорожно пытаясь осознать услышанное, сопоставить имя с реальностью. В голове оглушительно, как набат, пронеслось одно-единственное слово: «Достали. Все-таки достали, паразиты!» Эти пасквили на возглавляемую им воинскую часть, этот вымышленный персонаж – Иван Оленевич, которого кто-то придумал, чтобы травить его, Романцова, теперь неожиданно получили продолжение в реальном мире.
– Какой еще, к черту, Иван Оленевич? – прохрипел полковник, чувствуя, как кровь горячей волной приливает к лицу, а воротник вдруг становится невыносимо тесным. – Вы вообще понимаете, куда звоните?
– В военный госпиталь, – невозмутимо, с ноткой профессионального любопытства в голосе, ответил мужчина. – Меня зовут Глеб Вольнов, я журналист газеты «Рупор правды». Хотел бы взять небольшой комментарий у полковника Растеряхина по поводу нашумевшей ситуации с… э-э-э… кинологической терапией для ветеранов, – на той стороне послышался короткий смешок.
Романцов задохнулся от ярости, она подступила к горлу тугим, колючим комком. «Рупор Правды»! Он слышал о ней мельком в штабе. Желтее и скандальнее онлайн-газетенки не сыскать во всей округе. Издание, которое питалось слухами и откровенной ложью, создавая сенсации на пустом месте. И теперь они вцепились в эту абсурдную историю.
– Послушай сюда, рупор кренов! – заорал Романцов в трубку, резко вскакивая с массивного кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. – Никакого Растеряхина здесь нет и никогда не было! Это госпиталь, а не собачий питомник! А если ты, писака дешевый, еще раз позвонишь сюда со своими собачьими вопросами, я тебе этот рупор… знаешь, куда засуну?!
Он не договорил. С размаху ударил тяжелой трубкой по аппарату. Толстый пластик корпуса с треском лопнул, и мелкие черные осколки брызнули на поверхность стола, смешиваясь с бумагами. Олег Иванович тяжело дышал, переводя взгляд с изуродованного телефона на свои дрожащие руки. Он понимал, что сорвался, перешел черту, но сдержаться не было абсолютно никаких сил. Эти пасквили в интернете, эта выдуманная собака-терапевт, этот несуществующий полковник Растеряхин – все это слилось в один большой, липкий ком унижения, который методично душил его последние месяцы.
На следующее утро, едва Романцов успел войти в свой кабинет и с немым отвращением посмотреть на разбитый телефонный аппарат, который сиротливо лежал на краю стола, в дверях появился помощник – сержант Свиридов с тревожным лицом.
– Товарищ полковник, вас срочно из штаба группировки. На прямой линии.
Романцов похолодел. Кровь отхлынула от лица, оставляя неприятный озноб. «Началось, – пронеслось в голове. – Жалоба уже дошла. Журналист тот наквакал! Сейчас будут разносить». Начальник прифронтового госпиталя медленно подошел к столу, где рядом с разбитым стариком («Может, получится склеить как-нибудь?») стоял новый, безликий кнопочный аппарат – связисты подсуетились с самого утра. Взял легкую пластиковую трубку, которая казалась невесомой после прежней.
– Полковник Романцов слушает.
– Здравия желаю, Олег Иванович, – раздался в трубке до обманчивого спокойствия знакомый голос заместителя начальника штаба, генерала Покровского. – К вам сегодня группа журналистов прибудет. Не пугайся, свои. Федералы. Канал «Звезда», «Первый», и еще там пара серьезных изданий. Будут снимать большой сюжет о героической работе наших военных медиков. Прошу оказать максимальное содействие, сам понимаешь, дело государственной важности. С ними будет наш человек, капитан Сомов, из отдела по связям с общественностью. Он все организует, проследит, чтобы лишнего в кадр не попало.
Романцов молчал, лихорадочно переваривая информацию. Федеральные СМИ. Это был совершенно другой уровень. Не какой-то там помоечный «Рупор правды». Эти ребята одним сюжетом могли устроить настоящую бурю, которая снесет его со всеми потрохами. А могли сделать так, что вся страна узнает, какой полковник Романцов замечательный командир.
– Понял, товарищ генерал. Все будет сделано в лучшем виде.
– Вот и отлично. Покажите им все, как есть. Наши новые операционные, ребят в палатах. Нам скрывать нечего, работаем честно.
«Если бы», – мрачно подумал Романцов, вешая трубку. Сердце колотилось от дурного предчувствия, словно заведенный метроном. Он живо представил себе, как эти лощеные столичные щеголи с дорогими камерами и микрофонами начнут совать свои любопытные носы во все щели, выискивать облупившуюся краску на стенах, недостатки в оборудовании, недовольных пациентов. А что, если кто-то из журналистов, готовясь к поездке, читал эти проклятые пасквили? Что, если прямо под камеры начнутся каверзные вопросы про мифического полковника Растеряхина с его псино-терапией? Эта мысль вызвала новый приступ холодного пота.
Весь день прошел словно в густом, липком тумане, где каждый звук был приглушен, а контуры реальности расплывались. Романцов не находил себе места. Движимый нервной энергией, он лично обходил отделения, его тяжелые шаги эхом отдавались в стерильных коридорах. Олег Иванович отдавал распоряжения с удвоенной строгостью, его голос звучал сухо и отрывисто. Чтобы чистота была не просто идеальная, а хирургическая, чтобы ни единой пылинки на подоконниках. Чтобы раненые были выбриты и опрятны, их постели заправлены по уставу, без единой складки. Чтобы персонал, от санитарок до заведующих отделением, был предельно вежлив, но немногословен, и отвечал на возможные вопросы строго по делу, без импровизаций и лишних эмоций.
Романцов чувствовал себя канатоходцем, балансирующим над бездонной пропастью под куполом цирка. Один неверный шаг, одно неосторожное, неверно истолкованное слово – и вся его карьера, которую так старательно выстраивал, полетит в тартарары.
Журналисты прибыли точно по расписанию, сразу после обеда, принеся с собой суету и запах внешнего мира – духов, табака и городской пыли. Шумная, деловитая толпа, вооруженная фото- и видеокамерами, микрофонами и блокнотами с диктофонами, в сопровождении лощеного, как начищенный сапог, капитана Сомова из отдела по связям с общественностью. Тот, широко и ослепительно улыбаясь, представил их Романцову. Олег Иванович, мобилизовав всю свою волю, чтобы выглядеть спокойным и уверенным хозяином положения, пожал несколько протянутых рук, коротко кивнул камерам, ловя вспышки, и начал заранее спланированную экскурсию.
Поначалу все шло гладко, даже слишком гладко, что само по себе настораживало. Он вел их по выверенному маршруту: сверкающие новенькие операционные, перевязочные, просторные, залитые светом палаты. Врачи и медсестры, многократно проинструктированные заранее, давали четкие, выверенные до каждого слова комментарии о современных методиках лечения и высоком профессионализме персонала. Раненые бойцы, превозмогая настоящую, а не показную боль, мужественно говорили на камеру слова искренней благодарности докторам и передавали приветы родным и близким.
Романцов начал понемногу расслабляться, напряжение в плечах слегка ослабло. Казалось, буря, которой он так опасался, проходит мимо, лишь слегка задев крышу его госпиталя. Но он слишком рано радовался. Капитан Сомов, этот улыбчивый специалист по созданию красивой картинки, решил, что сюжету не хватает «живой нотки» и драматизма.
– Олег Иванович, – сказал он своим бархатным голосом, когда съемки в палатах закончились. – Давайте организуем небольшой подход прессы. Вы ответите на пару вопросов. Это стандартная практика, очень оживит материал.
Романцов внутренне напрягся до звона в ушах, но отказаться перед лицом десятка камер было невозможно. Его вывели в центр просторного холла, поставили перед объективами, как на расстрел. Журналисты мгновенно обступили его плотным, душащим кольцом.
Первые вопросы были стандартными, ожидаемыми: о количестве раненых, о специфике ранений в современных условиях, о снабжении медикаментами и новейшим оборудованием. Романцов отвечал уверенно, почти с удовольствием, чеканя слова, как на плацу. И в тот момент, когда он уже поверил, что опасность миновала, одна молодая журналистка, с виду совсем девчонка с наивными глазами, задала вопрос, от которого у него похолодело внутри и перехватило дыхание.
– Олег Иванович! Правда, что в вашем госпитале практикуются нетрадиционные, можно даже сказать, инновационные методы реабилитации? Например, с использованием животных? В сети сейчас ходят очень забавные и подробные истории про некоего полковника Растеряхина и его служебную собаку…
В холле повисла оглушительная тишина. Все камеры, как дула винтовок, были направлены на Романцова. Он физически ощутил, как по спине, под кителем, потек холодный, липкий пот. Это был конец. Провал.
– Я… я не понимаю, о чем вы говорите, – с трудом выдавил Олег Иванович, чувствуя, как немеет язык. – Никакого полковника Растеряхина у нас нет и никогда не было. И никаких собак в госпитале быть не может по определению. Это воинская часть – режимный объект со строгими санитарными нормами.
– Но ведь эти истории… они очень подробные, – не унималась журналистка, вцепившись в него мертвой хваткой. – Там описываются реальные случаи, даже с фамилиями пациентов, которые якобы проходили у вас лечение. Может, это какой-то внутренний фольклор? Своеобразный армейский юмор?
Романцов ощутил, как пол уходит из-под ног. Он отчаянно отбивался, как мог. Говорил про информационные вбросы, про грязные методы противника, про попытки дискредитировать военных врачей, про то, что юмор в армии, конечно, есть, но он никогда не выходит за рамки устава. Он говорил много, сбивчиво и неубедительно, чувствуя, что тонет в этом потоке слов, и каждое новое предложение лишь глубже затягивает его в трясину лжи. Капитан Сомов, мгновенно поняв, что дело пахнет жареным и скандалом, поспешил свернуть «подход».
– Коллеги, большое спасибо! Время ограничено, у товарища полковника очень много работы, нужно спасать жизни.
Журналисты неохотно, перешептываясь, стали расходиться. Романцов стоял, как громом пораженный, глядя им вслед. Он вспоминал любопытные, оценивающие, полные сомнения взгляды. Проиграл. Этот нелепый пасквиль, эта глупая выдумка, оказалась сильнее его, сильнее суровой реальности и здравого смысла.
Когда за последним представителем прессы закрылась тяжелая входная дверь, Романцов, не говоря ни слова, резко развернулся и пошел к себе в кабинет. Он двигался как автомат, на негнущихся ногах, не замечая ничего и никого вокруг. Войдя в помещение, провернул ключ в замке, подошел к массивному сейфу, достал початую бутылку дорогого коньяка и граненый стакан. Руки дрожали так, что он едва смог налить, расплескав немного на стол. Не закусывая, начальник госпиталя залпом, до боли в горле, осушил стакан до дна. Жгучая жидкость обожгла пищевод, но не принесла ни малейшего облегчения. Он налил еще, глядя в пустоту невидящими глазами.
***
Пробуждение было тяжелым, словно всплытие из вязкого, темного ила. Голова раскалывалась тупой, пульсирующей болью в висках, а во рту стоял отвратительный привкус вчерашнего коньяка, смешанный с горечью самобичевания. Романцов с огромным трудом разлепил веки, и мутный свет утра резанул по глазам. Он не сразу понял, где находится. Обстановка была знакомой, но какой-то чужой, увиденной со стороны.
Олег Иванович сидел, скрючившись в своем массивном служебном кресле, полностью одетый, уронив тяжелую голову на холодную поверхность стола. Рядом, как молчаливый укор, стояла почти пустая бутылка дорогого коньяка. Волна жгучего стыда и омерзения к самому себе нахлынула с новой, удушающей силой. Он не помнил, как и когда уснул. Память услужливо подсовывала лишь обрывки: звон стакана, тишина кабинета, собственное отражение в темном окне.
Кое-как, цепляясь за подлокотники, Романцов поднялся. Ноги были ватными, а тело казалось чужим и непослушным. В зеркале на стене отразился помятый, осунувшийся человек с красными глазами и серой кожей – жалкое подобие бравого полковника медицинской службы. Наскоро умывшись ледяной водой из графина и пригладив волосы, он с усилием натянул на лицо маску строгости и вышел в приемную.
За столом сидел его незаменимый помощник, сержант Костя Свиридов – уравновешенный, невероятно исполнительный парень, настоящий компьютерный гений, способный решить любую техническую задачу. Сейчас он был полностью поглощен работой, его пальцы азартно и увлеченно порхали по клавиатуре. На лице сержанта блуждала легкая, едва заметная улыбка, что совершенно не вязалось с его обычной сосредоточенностью.
– Свиридов, – хрипло, сорванным голосом позвал Романцов.
Сержант вздрогнул так, словно его ударили, и с молниеносной быстротой свернул приложение, бахнув по кнопке «мышки». Резкий щелчок пластика прозвучал в утренней тишине как выстрел.
– Здравия желаю, товарищ полковник!
– Что там у тебя? Отчет какой-то срочный?
– Так точно, товарищ полковник. Сводку по поступившим за ночь готовлю.
Романцов медленно подошел ближе, чувствуя, как внутри нарастает холодное подозрение. Что-то в поведении сержанта его сильно насторожило. Слишком уж он был суетлив, слишком торопливо спрятал экран, слишком громко отрапортовал.
– А ну-ка, покажи.
Свиридов мгновенно побледнел. Краска сошла с его щек, оставив нездоровую бледность.
– Товарищ полковник, там еще не готово… просто черновик… сырой материал…
– Я сказал, открой! – рявкнул Романцов, и его голос, усиленный похмельной яростью, загремел под потолком приемной.
Сержант протянул дрожащую, непослушную руку к «мышке», навёл курсор и нажал кнопку. На экране развернулся текстовый редактор. Романцов впился глазами в строки, и мир вокруг него сузился до этих ядовитых, издевательских букв. Это был не отчет, а новый, еще более изощренный пасквиль.
«После визита столичных журналистов, которые, подобно стае голодных ворон, слетелись на запах сенсации, полковник Растеряхин впал в глубокую задумчивость. Он понял, что его новаторские методы кинологической терапии вышли на федеральный уровень, и теперь отступать некуда. «Раз уж меня и мою собаку знает вся страна, – изрек он на экстренном совещании, – мы должны соответствовать! Боцману – фельдмаршальский чин, мне – звезду с лентами за нестандартный подход к медицине!»
Санитар Вова, услышав это, немедленно внес рацпредложение: раз уж Боцман теперь почти фельдмаршал, ему полагается личный адъютант. На эту должность он скромно предложил себя, мотивируя это тем, что никто лучше него не разбирается в стратегической важности своевременного выгула и тактических особенностях собачьего пищеварения. «Я буду его правой лапой!» – с пафосом заявил Вова.
Пациенты идею поддержали с энтузиазмом. Петров, уже почти сроднившийся с костылями, предложил учредить новую государственную награду – «Медаль Боцмана» трех степеней. Третью степень – за успешный выгул без происшествий. Вторую – за героическое устранение последствий «овсяной диеты». А первую – посмертно, для тех, кто пал смертью храбрых, поскользнувшись на «мине» в коридоре…»
Романцов читал, и кровь гулко стучала в висках. Лицо его наливалось багровым цветом, а воздух, казалось, стал густым и не лез в легкие. Он медленно поднял глаза на Свиридова. Тот стоял, вжав голову в плечи, белый как полотно, и, казалось, совершенно перестал дышать.
– Это… ты? – тихо, почти шепотом, выдавил из себя полковник. Звук собственного голоса показался ему чужим.
Сержант молчал, его кадык судорожно дернулся.
– Я спрашиваю, это ты пишешь, Свиридов?! – взревел Романцов, и в этом крике было все: боль от предательства, унижение последних дней и слепая, всепоглощающая ярость.
Сержант вздрогнул всем телом, услышав свою фамилию.
– Я же думал, это Глухарёв кропает, а это… ты?!
– Так точно… товарищ полковник… я просто… это же шутка юмора…
– Шутка?! – Романцов, не помня себя, схватил клавиатуру, выдрал и с нечеловеческой силой швырнул об стену. Устройство с оглушительным треском разлетелось на куски, осыпав пол кнопками. – Ты понимаешь, что ты наделал?! Ты опозорил нашу часть! Ты опозорил меня! Ты издевался над ранеными, над медперсоналом!
Он в два шага оказался рядом с перепуганным до смерти сержантом, схватил его за грудки и приподнял над полом.
– Я тебя в порошок сотру, гнида! Ты у меня в штурмовой батальон отправишься! В самое пекло! Будешь там свои пасквили писать! Кровью! Понял меня?!
Свиридов что-то бессвязно лепетал, пытался оправдываться, в его глазах стоял ужас, но Романцов его уже не слышал. Он тряс сержанта, выплескивая на него всю свою накопившуюся злобу, всю боль и отчаяние. В этот момент он ненавидел этого смышлёного, исполнительного парня больше, чем любого врага на поле боя. Потому что враг был там, далеко, и бил в лицо. А этот – здесь, рядом, улыбался в глаза и методично, подло лупил в спину, превращая его жизнь, службу и весь госпиталь в грязный, унизительный балаган.