Сибирь. Осень 1930-х. Коллективизация, прокатившаяся по селу катком, формально завершилась. Утро в это день наступило туманное и прохладное, словно сама природа не решалась взглянуть на плоды людских деяний.
Дуся, взвалив на плечи коромысло с неполными вёдрами, шла по тропинке, загребая босыми ногами шуршащий ковёр жёлтых берёзовых листьев. Едва переступив порог дома, она, не ставя вёдер, возбуждённо окликнула сестру:
— Маш, беги скорее! Кур раздают!
Из-за перегородки послышался спокойный голос:
— На кой они нам? Свои есть.
— Да неужто не понимаешь? — захлёбываясь, объяснила Дуся. — Колхозные куры нестись перестали, только корм зря транжирят. Вот и возвращают! Бабы у колодца сказывали, кур тьма, со всего села свозили.
Двенадцатилетняя Дуся, белокурая и востроглазая, вся — звонкий, беззаботный щебет, не умолкала всю дорогу к правлению колхоза. Разместилось оно в их же, отчем доме, что отошёл общине, когда их отец, спасаясь от раскулачивания, бесследно исчез.
За изгородью у конторы копошилась и суетилась настоящая птичья слобода. Хозяйки, азартно причмокивая, пытались изловить своих бывших несушек, но те, оглашая окрестности истошным кудахтаньем, носились как угорелые.
— Маша, а как мы своих-то узнаем? — спросила Дуся, с недоумением глядя на пестрое море перьев.
— А я их, глупая, ещё утром, как на сдачу собирала, зелёнкой пометила, — с хитрой улыбкой ответила сестра. — Сердце чуяло недоброе.
В этот момент на крыльце появился новый председатель, Степан Малыгин. Постояв под резным козырьком, он проводил Машу долгим взглядом, и на губах его заплясала заученная улыбка. Взгляд этот, тяжёлый и заинтересованный, испытующий взгляд здорового мужчины, изголодавшегося по женской ласке, не ускользнул от молодой женщины. Сам он был будто сноп — волосы и усы цвета спелой ржаной соломы.
Маше шёл двадцать пятый. Тёмные, уложенные тяжёлой короной косы оттеняли фарфоровую белизну кожи, а яркие, почти чёрные глаза, доставшиеся от матери-хохлушки, «манили и пешего, и конного», как говаривали в селе. Даже полнота, делающая её стан пышным и величавым, не портила, а придавала особую стать. В отличие от многих сверстниц, измождённых бесконечными родами и хворобами, Маша цвела — детей у неё не было, и это сберегло её силы. Она ещё в 15 лет принесла внебрачного ребёнка, он умер, родня всё скрыла от посторонних. Взгляд председателя пробудил в её душе давно забытый интерес, смутную надежду.
Оставалось дело за малым — найти повод для встречи. До Маши доходили слухи, что Степан прибыл один, без семьи, и вряд ли городская жена поедет за ним в такую глухомань. А дома её ждал суровый муж, от которого ласки было не дождаться — разве что тумака.
Сёстры возвращались домой, каждая несла по четыре курицы, связанных за ноги в беспокойные живые букеты. Двух недосчитались — то ли сгинули в колхозе, то ли кто оказался проворнее.
Приподнятое, щемящее чувство, рождённое встречей с председателем, искало выхода. Маша обернулась к сестре:
— Дуня, давай-ка отнесём этих кур Арине. У неё лиса половину поголовья перетаскала, осталось всего три штуки.
Дуся, не по годам рассудительная, нахмурилась:
— Отнести-то недолго, а вот что твой Самоха скажет?
— А он считать их станет? — отрезала Маша. — Не расскажем ему — и всё.
— Ладно, — согласилась Дуся, — пойдём к Арише!
К полудню туман рассеялся, небо поголубело, а с реки потянул резкий, порывистый ветер — первый вестник скорой зимы. Солнце, прячась за редкими облаками, бросало на землю короткие тени. Сёстры успели пройти лишь половину пути, когда их догнала лёгкая бричка. На облучке сидел Степан Малыгин.
— Эй, красавицы, далёко путь держите? — крикнул он, придерживая лошадь.
— К сестре, на тот конец села, — ответила Маша, смахнув с лица непокорную прядь.
— Садитесь, подвезу! Мне как раз по пути!
Девчата проворно устроились на сиденье, пристроив у ног свою шевелящуюся, недовольно квохчущую ношу. Маша присела вплотную к Степану, почувствовав тепло его плеча. Тот расплылся в довольной улыбке.
— Как величать-то тебя, барышня? — спросил он, трогая вожжи.
— Мария Яковлевна, — с достоинством ответила она.
— Вот что, Мария Яковлевна, — продолжал председатель, глядя на дорогу. — Нужна мне в контору уборщица. Помещение прибрать, буржуйку истопить, чай сготовить. Может, кого посоветуешь? Работа не пыльная.
Сердце Маши ёкнуло. Она встрепенулась:
— Да я сама справлюсь! Работы не боюсь!
— Ну что ж, отлично, — кивнул Степан. — Значит, завтра с утра жду.
Арина, высокая, исхудавшая до тени, с изумлением смотрела на сестёр, вылезающих из председательской брички. Её радость от нежданных гостей и щедрого подарка была безграничной. Несушки были ей как раз кстати — муж её, бедный и нерасторопный Вася, всё никак не мог заделать дыры в хлеву.
— А угостить-то меня вас нечем, — сокрушалась она, принимая куриц.
Маша ободряюще хлопнула её по плечу:
— Ничего, мы чаю попьём да обратно. Дела дома ждут. А я, вот, к новому председателю на службу поступила — уборщицей!
На лице Арины появилась тревога:
— А Самуил-то твой не против будет?
— С чего бы? Трудодни мне начислять станут! А Дуня поможет по дому, если что, — бодро ответила Маша, стараясь заглушить лёгкую дрожь в голосе.
— Ну, смотри, сестра, — покачала головой Арина, — чтобы до греха не дошло.
А вечером Самуил возвращался домой, и лицо его было темнее тучи. Ему уже донесли, что Маша разъезжала по селу с председателем. «Вот ещё, Дуська эта вечная под ногами вертится, — злобно думал он. — Скорей бы её к отцу на Урал отправили. А с этой… одни проблемы». Будь у них дети, может, и душа была бы спокойней. А так — ревновал её к каждому столбу, к каждому взгляду, чувствуя, как из-под ног уходит последняя опора. И этот ветер, этот пронзительный осенний ветер, свистел в ушах одну и ту же песню — о неизбежности перемен.
***