Часть 9. Глава 102
Вечер опустился на клинику имени Земского вязким, промозглым сумраком, словно тяжёлая пелена, медленно стелющейся по коридорам и палатам. Свет фонарей отражался в полированном линолеуме, превращая пол в тусклое зеркало, где тянулись длинные тени. Всё вокруг было приглушено – шорох шагов, еле слышное гудение и щёлканье аппаратов, – как будто мир замедлил ход, готовясь к ночной паузе.
Сухой неподвижно лежал на своей койке, вслушиваясь в ритм пиликающих и гудящих приборов, которые поддерживали крошечный огонёк жизни в теле его соседа по палате Никиты Гранина. Каждый звук казался ему зловещим: сердца бьются, а он уже заранее чувствовал, что этот биологический ритм можно разорвать одним точным движением.
В голове киллера, которому недавно человек от Крота принес пакет с новыми документами и деньгами, выстроился план, простой и жестокий в своей эффективности. Ночью, когда больничные коридоры утонут в тишине, а дежурная медсестра, завершив обход, укроется в своём посту, он введёт Гранину препарат. Один укол, и тонкая нить, связывающая пациента с миром живых, оборвётся навсегда. Никто ничего не заподозрит: смерть в коме – не редкость. Даже вскрытия делать не станут, если учесть, какие травмы получил доктор во время устроенного киллером ДТП.
Тогда его, Сухого главная проблема будет решена: мертвый свидетель не сможет говорить, а значит, киллер сможет свободно дышать, избавившись от угрозы, которая висела над ним, как тупой топор. Ведь он прекрасно понимал, что с ним станет дальше, если Никита откроет рот и укажет на виновника аварии. Сухого тогда переведут в больничку при СИЗО, а оттуда новость о его местонахождении быстро доберётся до Бурана. Тогда всё. Жить останется несколько минут, и никакие замки и охрана не помогут.
Но судьба распорядилась иначе. Дверь палаты тихо скрипнула, нарушая монотонную гармонию вечера. На пороге возникла фигура, заставив Сухого напрячься и нахмуриться, превращаясь в сканер, всматривающийся в неизвестного. Поначалу даже показалось, что это кто-то из людей подполковника Савина: пришёл, чтобы убедиться, что здесь лежит тот, кого они не смогли ликвидировать в дачном массиве.
В палату вошёл высокий, статный мужчина чуть за тридцать. Шаги его были мягкими, но уверенными, будто сама комната знала – этот человек властен и привык добиваться своего. Он был одет безупречно: тёмно-серый костюм из дорогой ткани, белоснежная рубашка, узкий шелковый галстук. Коротко стриженные тёмные волосы с нарочитой небрежностью открывали высокий лоб. Лицо – правильное, почти аристократическое: прямой нос, чётко очерченные скулы и решительный подбородок.
Глаза мужчины – тёмные, холодные, цепкие – скользнули по палате, задержались на Сухом, который притворился спящим, затем остановились на неподвижном теле на соседней койке. Киллер ощутил, как воздух словно начал сгущаться, сжимая грудь, каждое дыхание становилось тяжелее предыдущего. «По мою душу или нет?» рассуждал Сухой, представляя, как будет отбиваться, если незнакомец сейчас на него накинется.
За ним, однако, чуть поспешнее, вошёл дежурный врач – немолодой, с усталым лицом, во взгляде которого можно было прочитать многие годы тревожных дежурств, опасений за пациентов и даже, пусть и не слишком часто, встреч со смертью.
– Вот, Александр Михайлович, это палата вашего брата – тихо произнёс врач, указывая на Гранина. Голос его был усталым, но с оттенком уважения, словно он понимал, что перед ним стоит человек, спорить с которым бессмысленно.
Александр кивнул и подошёл к кровати, не спеша, с точной уверенностью в каждом движении. Ни скорби, ни сочувствия на его лице не было. Лёд холодной решимости застыл в чертах, каждая мышца лица говорила о власти, о контроле, о том, что такого, как он, нельзя сбить с курса. Сухой почувствовал, как по спине пробежал неприятный холодок – этот человек был ему абсолютно незнаком, но аура, исходящая от него, словно обвивала комнату невидимыми цепями угрозы.
– Я забираю своего брата Никиту, – ровно и хладнокровно произнёс Александр, чей голос прозвенел в тишине палаты, не оставляя места сомнениям.
Врач поморщился и поинтересовался:
– Простите, что значит – «забираете»? Никита Михайлович в коме, он нетранспортабелен. Любое перемещение может стать для него фатальным, – произнёс доктор, пытаясь в глазах собеседника найти понимание, но обнаруживая вместо этого лишь стальную непреклонность.
– Это уже моя забота, доктор, – Александр сказал, как отрезал. – Я нанял частную реанимационную бригаду, у них есть всё необходимое оборудование для безопасной транспортировки. Я его брат и имею право принять такое решение. Других родственников у Никиты нет, значит имею право, – каждое слово звучало окончательным и не подлежащим обсуждению приговором.
Сухой, исподтишка наблюдавший за этой сценой, ощутил, как в груди поднимается тревога. Если этот Александр в самом деле родной брат Гранина, значит, он – непосредственная угроза, неподдающаяся прогнозу. Киллеру стало ясно, что его тщательно выстроенный план вдруг превратился в хрупкую иллюзию. Ведь если Никиту заберут, то куда? Он может оказаться в недоступном месте, и тогда что же? Просто сидеть и ждать, когда придёт в себя и заговорит?
Палата наполнилась тишиной, в которой слышалось только приглушённое гудение аппаратов и тихое, почти незаметное дыхание Сухого. Он понимал: любая ошибка теперь может стоить ему свободы, и, скорее всего жизни. Буран никогда ему не простит того, как он разделался с его бандитами. Что же касается Савина, то… личных счетов к нему у киллера не было. Бывшего мента он воспринимал, как опасного, но послушного воле хозяина пса, которому на кого укажут, на того он и бросается.
Ничего личного, как говорится, просто пёсья работа. Хотя при случае, Сухой об этом тоже думал, он этого Савина был готов раздавить, как мерзкое насекомое. Как еще воспринимать сотрудника правоохранительных органов, продавшего свою честь криминальному авторитету? Ведь когда присягу давал, обещал честно служить своей стране. Или что, с уходом из полиции о данном слове можно забыть? О том, что он вроде как и сам клятвоотступник, – тоже своему государству и народу присягал, – Сухой не думал.
***
Мысли Александра Михайловича Гранина были далеки от заботы о здоровье брата. Он понятия не имел, что жизнь Никиты висит на волоске не только из-за его состояния, но и из-за человека, лежащего на соседней койке. Все его помыслы были поглощены наследством. Смерть родителей оставила братьям всё: просторную квартиру в центре Санкт-Петербурга, загородный коттедж в престижном поселке, две иномарки последней модели и внушительные суммы на банковских счетах.
По закону, в случае смерти Никиты, не оставившего завещания и, насколько знал Александр, формально не имевшего детей (дочь от доктора Эллины Печерской он всерьёз не воспринимал, поскольку та была записана на ее приёмного отца, а о существовании маленького Миши не знал вовсе), всё это переходило бы к нему как к наследнику первой очереди. Но кома брата создавала юридическую неопределённость.
Чтобы получить полный контроль над имуществом, Александру нужно было либо дождаться смерти Никиты, либо оформить над ним опекунство, доказав в суде его недееспособность. Второй вариант был долгим и хлопотным, связанным с бюрократией, судебными тяжбами и нервами. Александр же хотел всё решить быстро, без лишних проволочек. Он планировал перевезти брата в частный пансионат, где обеспечил бы ему «надлежащий уход», который, по его расчётам, не должен был продлиться слишком долго. В его голове уже были схемы, расчёты, контакты специалистов и таймеры, которые нужно было выставить, чтобы всё прошло идеально.
Врач, видя непреклонность посетителя, попытался воззвать к здравому смыслу:
– Александр Михайлович, я понимаю ваши чувства, но как лечащий врач не могу дать разрешение на транспортировку. Состояние пациента крайне тяжёлое. Мы делаем всё возможное, но риски слишком велики. Перевозка может спровоцировать необратимые последствия, – доктор говорил осторожно, выбирая каждое слово.
– Послушайте, я ценю вашу заботу, но решение принято, – холодно произнёс Александр, доставая из кармана пиджака мобильный телефон. – Если вы будете препятствовать, мне придётся решать этот вопрос через руководство и юристов.
Медик тяжело вздохнул. Он понимал, что спорить с этим человеком бесполезно. Такие люди привыкли получать то, что хотят, и не останавливались ни перед чем.
– Я вынужден вызвать главного врача. При всём уважении, но не могу взять на себя такую ответственность, – сказал он с тихой усталостью.
– Вызывайте, – бросил Александр, не отрывая взгляда от лица брата. В его глазах не было ни капли тепла, лишь холодный расчёт. Он уже мысленно распоряжался наследством, планируя, как продаст недвижимость и вложит деньги в свой бизнес. Кома брата была для него не трагедией, а досадной задержкой на пути к финансовой стабильности.
***
Сухой лежал в углу палаты, неподвижный, словно тень. Профессиональный наёмный стрелок по живым мишеням, он ничего не боялся, не дрожал, не паниковал. Каждый звук, каждая деталь палаты были тщательно просчитаны: расстояние до двери, время, за которое Александр мог вмешаться, возможные реакции врача, слабые места в охране. Он не чувствовал страха, а обдумывал варианты, как шахматист на доске, предвидел ходы и контрходы.
Через несколько минут в палату быстрой и уверенной походкой вошла главврач Эллина Родионовна Печерская. Сухой посмотрел на нее через полуприкрытые веки. Это была энергичная молодая женщина около сорока лет с красивым умным лицом и проницательным взглядом. Она сразу оценила ситуацию: растерянный дежурный врач, неподвижный пациент на аппаратах и дорого одетый, самоуверенный посетитель, который явно не собирался отступать.
– Эллина Родионовна, – начал дежурный врач, – вот, Александр Михайлович Гранин, брат нашего пациента. Он настаивает на том, чтобы забрать его домой.
Печерская перевела свой строгий взгляд на Александра.
– Здравствуй, Саша.
– Привет, – усмехнулся младший Гранин. – Свиделись наконец-то. Столько лет заочно знакомы, но вот при каких обстоятельствах приходится общаться. Даже поразительно.
– Ты прав, но жизнь – сложная штука, – заметила Эллина. – Мне доложили о твоём желании забрать Никиту. Я должна тебе сообщить, что оно невыполнимо в данный момент. Твой брат находится в критическом состоянии, и любая транспортировка является прямой угрозой его жизни – твёрдо произнесла она.
Александр слегка улыбнулся – улыбка хищника, холодная, лишённая эмоций.
– Я понимаю твои опасения, Элли, но это уже мой вопрос, – ровно сказал он. – Если потребуется, я обеспечу полную безопасность с помощью специалистов. Всё будет под контролем. Что же касается, кому решать, полагаю, ты понимаешь: у тебя на Никиту никаких прав нет. Ты ему, прости еще раз, нет никто.
Лицо доктора Печерской стало каменным. Киллеру стало понятно: ей очень неприятно слышать такое, и она сдерживается, чтобы не ответить чего-нибудь резкое. Но, с другой стороны, Сухой понимал: как ни крути, Александр прав. По закону, если сам человек не может, за него родственники решают.
Сухой лежал на соседней койке, не открывая глаз. Для постороннего он выглядел спящим – дыхание ровное, поза расслабленная. Но каждое слово, сказанное в палате, ловил и анализировал. Он знал цену паузам, тембру голоса, интонациям. Главврач держалась жёстко, Александр напирал, как, видимо, привык всю жизнь. В этом столкновении характеров киллер видел больше, чем просто спор о судьбе больного. Это был торг за жизнь его цели, и любой исход мог изменить планы.
Внутри всё работало чётко, как механизм. Каждый вариант развития событий Сухой просчитывал, как на калькуляторе. Если Никиту увезут – всё рухнет. Если останется – у него ещё будет время закончить начатое. Вмешиваться сейчас значило раскрыться слишком рано, но держать ситуацию под контролем было жизненно необходимо. Сухой терпеливо ждал. Только одно имело для него значение: Никита Гранин не должен проснуться.