Часть 9. Глава 101
Технологии изменили ход боевых действий, безжалостно содрав с них привычные, веками складывавшиеся одежды и натянув новую, бездушную и зрячую личину. К знакомому, въевшемуся в подкорку страху перед разрывающей землю и людей артиллерией, сеющими осколочный дождь минометами, и снайперским огнем, который выцеливает жизнь одним точным, безжалостным уколом, добавилась угроза иного порядка – коварная, вездесущая и почти неотвратимая: дроны.
Маленькие, злобно жужжащие «птички» повисли в свинцовом, равнодушном небе, став его неотъемлемой частью, нервными окончаниями, всевидящими, немигающими глазами. Они висели там днем и ночью, выискивая любую цель, движение, проявление жизни, чтобы с математической точностью оборвать его. Это постоянное присутствие в воздухе давило на психику, заставляя солдат постоянно прятаться и испытывая боевой дух на прочность. Для тех, кто впервые попадал сюда, подобное было непривычным и страшным: дома ведь не надо каждые несколько минут поднимать голову, чтобы предупредить нападение незримого врага.
Валя буквально через несколько дней службы в эвакуационном взводе узнала, что особенно опасными и персональными в своей угрозе стали FPV-дроны, управляемые оператором через специальные очки. Для тех, кто сидел в безопасности, за десятки километров отсюда, смертоносные гаджеты превратили зону боевых действий в подобие кровавой компьютерной игры. Эти юркие, стремительные машины, ставшие высокоточным оружием, были способны заглянуть в любой окоп, влететь в разбитое окно фермы, спикировать на санитарную машину с красным крестом.
Эвакуационные группы медиков, вывозившие с передовой искалеченные, кровоточащие тела, стали для операторов фепивишек целью номер один. Для медиков спасти раненого означало вернуть в строй бойца, и противник с его холодной, машинной расчетливостью, это прекрасно понимал. Как и то, что при возможности нужно не убить солдата противника, а просто ранить. Он позовёт на помощь, прибудут санитары и… пополнят списки «двухсотых».
Эвакуация превратилась в смертельно опасную задачу. Передвижение днем стало формой изощренного самоубийства. Дорога, петлявшая между сожженными рощами и скелетами деревень, по которой они добирались до передовых позиций, давно уже получила свое мрачное имя – «дорога смерти». На ее обочинах, как уродливые, ржавые памятники былым схваткам, застыли сгоревшие остовы машин: пикапов, броневиков, танков и, что страшнее всего, медицинских «таблеток» с красными крестами, ставших приоритетными мишенями. Таких было немного, всего три, но с уничтожением каждой была связана своя драма. Никто из коллег Вале их не рассказывал: пожалели женскую психику.
Каждый выезд медиков теперь был игрой в русскую рулетку, ставкой в которой была не одна, а сразу несколько жизней.
– Внимание всем! В небе «Баба-Яга»! – разорвал однажды относительную тишину тревожный, искаженный помехами голос в рации.
Валя уже знала: «Бабой-Ягой» прозвали большой, неповоротливый аграрный дрон, переделанный врагом под боевые задачи. Он тащил на себе несколько мин или снарядов и мог сбрасывать их с пугающей точностью, зависая над целью. Его низкий, утробный, вибрирующий гул, не похожий ни на что другое, всегда означал неминуемую беду и действовал на нервы сильнее артиллерийского обстрела.
Экипаж Деда в этот момент как раз возвращался с «ленточки», везли двоих «трёхсотых»: один был более-менее, второй отчаянно цеплялся за жизнь.
– Дед, жми! Газуй, ради бога! – донесся из кузова срывающийся крик Кости. – Уходить надо, слышишь! Она над нами!
Дед, вцепившись в баранку, выжимал из старенькой «таблетки» все, на что она была способна и даже, кажется, немного больше. Машина, надрывно ревя мотором и вибрируя каждой деталью, неслась по разбитой, изуродованной гусеницами и взрывами дороге, подпрыгивая на воронках так, что казалось, вот-вот развалится на части. Валя, вжавшись в угол, мертвой хваткой держала поручень и другой рукой пыталась удержать иглу капельницы в вене молодого парня, чье лицо было белым, как больничный халат, а глаза – огромными от боли и страха.
Всё их существо превратилось в один напряженный слух, обращенный в небо. И оно ответило. Характерный, низкий, давящий на барабанные перепонки гул приближался, нарастал, заполняя собой все вокруг, вытесняя остальные звуки и мысли. Он был уже не просто над ними, а словно повсюду.
– Сброс! – закричал один из раненых, тот, что был в сознании, его лицо исказилось от ужаса, когда он увидел в маленькое заднее окошко отделившуюся от темного силуэта дрона жирную, смертоносную точку.
Дед, не раздумывая ни секунды, с нечеловеческой силой вывернул руль. Машину занесло, покрышки едва не повырывало с ржавых металлических дисков, и она накренилась, чиркнув бронированным бортом по огромному кусту шиповника. Этот отчаянный, инстинктивный маневр спас их. Мина разорвалась в нескольких метрах позади, и горячая, упругая взрывная волна с оглушительным ревом ударила в корму, обдав «таблетку» градом раскаленных осколков. Задние стекла разлетелись вдребезги, превратившись в пыль, а по броне забарабанила смертельная дробь, оставляя на металле уродливые оспины.
– Все целы? – хрипло крикнул Костя, отряхиваясь от посыпавшейся с потолка краски и пыли. Его уши заложило от грохота.
– Вроде да! – отозвалась Валя, инстинктивно прикрывая собой раненых, хотя от прямого попадания это бы не спасло.
Но «Баба-Яга» не насытилась. Все в «таблетке знали» – этот тяжелый гексакоптер известен своей способностью нести несколько боеприпасов. Он сделал ленивый, хищный круг, его жужжание давило на психику, вселяя первобытный страх. Затем снова пошел на боевой заход.
– В лесополосу! – прохрипел Дед, выжимая из машины все, на что она была способна, и направляя ее к редким, искалеченным деревьям у дороги – единственному подобию укрытия на этом голом, простреливаемом пространстве.
Они успели влететь под жидкие, голые кроны за мгновение до второго взрыва. Грохнуло совсем рядом, справа. Машину тряхнуло с такой силой, что Валя больно ударилась головой о стенку. Двигатель закашлялся, чихнул черным дымом и заглох. Тачка пролетела еще несколько метров по инерции, пока Дед не нажал на тормоз. Наступила оглушающая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла и стоном одного из раненых.
– Приехали, – констатировал водитель с мрачным спокойствием, несколько раз безуспешно повернув ключ в зажигании. – Осколком, видать, перебило что-то важное.
Они оказались в западне. В обездвиженной машине, недалеко от дороги, которая была как на ладони, с двумя ранеными бойцами, жизнь одно из которых висела на ниточке, а над ними, как коршун, кружил дрон-убийца. Оператор продолжал наблюдать с воздуха, заставляя бригаду и «трёхсотых» ощущать, как страх захватывает их души с новой силой.
– Что делать будем, командир? – голос у Кости был напряженным, но в нем не было паники, только холодная деловитость человека, привыкшего смотреть смерти в лицо.
– Ждать, – так же спокойно ответил Дед, вглядываясь в небо сквозь пробоины в крыше. – Топливо у него не бесконечное. Покружит и свалит. Главное – не высовываться. Сидеть тихо, как мыши под веником.
Эти минуты ожидания под мерное, монотонное жужжание смерти над головой были одними из самых длинных и страшных в жизни Валентины. Она сидела рядом с ранеными, держа одного за холодную, жесткую ладонь, и шептала ему какие-то ободряющие слова, которые предназначались скорее ей самой. Она думала о сыне, о его улыбке на фотографии, которую носила в кармане, и о том, как нелепо, глупо и страшно вот так погибнуть – в сломанной консервной банке, от бездушной железной твари, управляемой кем-то, кого она никогда не увидит.
Наконец, гул стал слабеть, удаляться, таять в сером небе. Дрон улетел.
– Ушел, гад, – с облегчением выдохнул Костя.
– Рано радуешься, – проворчал Дед, доставая из-под сиденья автомат. – Он координаты наши передал, будь уверен. Сейчас арта начнет по этому квадрату работать. Надо валить отсюда. Быстро. Раненых на себя – и вглубь «зеленки».
Они вытащили «трёхсотых» из машины. Одного, который еще мог ковылять, перекинув руку через плечо, повел Костя. Второго, тяжелого, безвольно обмякшего, они с Валей уложили на носилки. Дед схватил автомат и самое ценное – укладку с медикаментами, бросив последний взгляд на изрешеченную «таблетку», их спасительницу и потенциальную могилу. Впереди была неизвестность, позади – смерть, а над головой – небо, которое больше не являлось символом мира.
– Машину жалко, – выдохнул он, и в этом сиплом выдохе смешались горечь и смирение. Последний взгляд на искореженную «таблетку», служившую им верой и правдой, был похож на прощание с боевым товарищем. – Ну да шиш с ней, железо. Главное – людей вытащить.
Едва они, сгибаясь под тяжестью носилок, растворились в спасительной, обманчивой тени лесной чащи, как воздух разорвал на части оглушительный, яростный рев. Земля содрогнулась, застонала, словно живая, подброшенная чудовищной силой. Многолетние деревья, пережившие не одну грозу, затрещали, ломаясь, как спички, и осыпая медиков градом острых, как бритва, щепок и комьев земли. Ударная волна, плотная и горячая, швырнула их на влажную, пахнущую прелью и порохом землю.
Медики рухнули инстинктивно, всем телом накрывая раненых, становясь последним, живым и таким хрупким щитом между искалеченными телами и безжалостной сталью. Воздух наполнился едким запахом тротила и горелой древесины. Когда снова воцарилась тишина, то стоило глянуть назад, где раньше стояла «таблетка», там виднелся лишь ее разорванный на куски пылающий остов.
Путь обратно на базу, в относительную безопасность блиндажей и укрытий, растянулся на мучительные, бесконечные часы, которые слились в один сплошной кошмар. Они тащили на себе «трехсотых» (первый спустя какое-то время настолько ослабел, что Косте пришлось взять на себя эту ношу), продираясь сквозь колючий, цепкий бурелом, прячась от каждого нового разрыва, от каждого зловещего шороха в небе. Жужжание дронов, давило на психику, заставляя постоянно быть в напряжении. Казалось, сам воздух стал врагом, соглядатаем, готовым в любой момент обрушить на них смерть.
Во время одной из таких вынужденных остановок, когда группа замерла, пережидая очередной артиллерийский «прилет», это и случилось. Они лежали, вжавшись в землю, в неглубокой, сырой лощине. Снаряды ложились где-то совсем рядом, с чудовищным грохотом рассекая на щепки деревья и перепахивая землю. Валя лежала, ткнувшись передней частью шлема в землю, и чувствовала, как от каждого разрыва вздрагивает, вибрирует почва. Внезапно что-то горячее и острое чиркнуло по уху, и она ощутила резкую, обжигающую боль.
– Ай! – невольно вскрикнула медсестра, скорее от неожиданности, чем от боли.
– Что такое? – тут же откликнулся лежавший рядом Костя и тревожно глянул на коллегу.
– Кажется, зацепило, – пробормотала Валя, дотрагиваясь до уха. Пальцы ощутили что-то теплое и липкое. Кровь.
Обстрел начал стихать, смещаясь дальше в сторону. Дед, первым подняв голову, скомандовал:
– Подъем! Быстро, пока пауза!
Костя, однако, задержался возле Вали.
– Дай посмотрю.
Он осторожно отстранил ее руку. Мочка уха была рассечена, из ранки сочилась кровь, окрашивая в багровый цвет светлые волосы.
– Осколок, – констатировал Студент, внимательно осматривая рану. – Мелкий, прошел по касательной. Повезло тебе.
– Бывало и лучше, – попыталась отшутиться Валя, хотя сердце все еще колотилось от пережитого страха и внезапной боли.
– Сиди смирно, – Костя уже доставал из своей разгрузки индивидуальный перевязочный пакет. Его движения были привычно быстрыми и точными. Он вскрыл прорезиненную упаковку, извлек стерильную подушечку и бинт.
– Да ладно, Кость, само заживет, царапина же, – запротестовала Валя, чувствуя себя неловко из-за такой суеты вокруг пустякового ранения, в то время как рядом на носилках стонал тяжёлый «трёхсотый».
– Тише ты. Инфекция – штука серьезная, – отрезал он, обрабатывая ранку антисептиком из маленького флакона.
Валя поморщилась – защипало сильно.
– Терпи, казачка, атаманшей станешь.
Костя аккуратно приложил к мочке ватно-марлевую подушечку и принялся закреплять ее бинтом, обматывая его вокруг головы. Его пальцы, грубоватые и сильные, действовали на удивление нежно и бережно. На несколько мгновений их лица оказались совсем близко. Валя рассмотрела каждую черточку на обветренном, уставшем лице; видела, как сосредоточенно сведены его брови, и чувствовала теплое, спокойное дыхание. Этот короткий миг тишины и заботы посреди ада казался чем-то нереальным, украденным у сражения.
– Готово, – сказал наконец Костя, закрепляя конец бинта. – Будешь жить.
К ним уже подошел Дед, его взгляд скользнул по белой повязке на голове девушки.
– Что тут у вас?
– Боевое ранение, – серьезно доложил Костя, пряча остатки перевязочного пакета.
Дед хмыкнул, оглядев Валю с ног до головы. Его глаза, обычно суровые, на мгновение потеплели.
– Ну, Валюха, теперь ты у нас настоящая амазонка. Только серьгу себе модную отхватила. Эксклюзив, осколочная работа.
Парфёнова невольно улыбнулась, трогая повязку и проверяя, надежно ли закреплена. Костя свою работу знал.
– И не говори, Дед. Прямо с передовой, последний писк моды, – ответила.
Шутку подхватил легкораненый, которому, пока лежали, полегчало, и он сказал, что дальше сможет идти сам.
– Валентина, да тебе теперь все обзавидуются! Такая «серьга» не у каждой есть. Сразу видно – девушка боевая!
Даже сквозь стоны с носилок донесся слабый, хриплый смешок. Эта незамысловатая, грубоватая шутка, родившаяся из страха и усталости, разрядила гнетущую атмосферу. Валя уже знала: на «передке» часто бывает черным и циничным, но он, как глоток свежего воздуха, помогает не сойти с ума, сохранить рассудок в нечеловеческих условиях. На несколько секунд они снова стали не просто боевыми единицами, а людьми, способными улыбаться перед лицом смерти.
– Ладно, модница, потопали, – Костя легонько подтолкнул Валю в спину. – А то пропустим следующий показ мод от вражеской арты.
Они снова двинулись в путь, неся на себе свою тяжелую ношу. Но теперь идти стало чуточку легче. Нелепая белая повязка на Валином ухе, ее «крутая серьга», стала для маленького отряда символом того, что они все еще живы, что способны смеяться и заботиться друг о друге, а значит – еще не проиграли в этой беспощадной борьбе за жизнь.