Темляк для императрицы: как вахмистр конной гвардии начал свой путь к сердцу и трону
В июле 1762 года Российская империя, затаив дыхание, меняла правителя. Свергнутый и всеми покинутый Петр III доживал последние дни, а на престол всходила его жена, немка София-Фредерика-Августа Ангальт-Цербстская, которую Россия знала и отныне будет звать Екатериной. В один из этих суматошных, пьянящих дней, когда гвардейские полки присягали новой государыне, случился мелкий конфуз. У императрицы, облаченной в мужской, преображенский мундир, на боку висела шпага, но без темляка — обязательного для офицерской формы ременного шнура. Мелочь, но в такой момент любая деталь имела символическое значение. И тут из строя вылетел молодой, рослый вахмистр Конной гвардии, ловко отстегнул свой темляк и подал его императрице. Екатерина с улыбкой приняла услугу, а вся гвардия, вероятно, отметила и стать, и расторопность юноши. Звали этого вахмистра Григорий Потемкин. Ему было двадцать три, и в тот день он, возможно, сам того не осознавая, сделал первый шаг на пути, который приведет его не только к вершинам власти, но и в спальню, и в сердце этой женщины.
Путь Екатерины к этому моменту был долог и безрадостен. Годы унылой юности в заштатном немецком княжестве сменились постылым браком с инфантильным и грубым наследником российского престола. Девять лет она ждала наследника, и при дворе уже открыто шептались, что его появление — заслуга вовсе не мужа, а первого «вельможи в случае», обходительного красавца Сергея Салтыкова. Сама императрица Елизавета Петровна, уставшая ждать внуков, кажется, негласно поощряла эту связь. Потом был поляк Станислав-Август Понятовский, которого Екатерина приблизит «за глаза отменной красоты», а затем, уже став императрицей, элегантно удалит, посадив на польский престол. Самым долгим и бурным был ее роман с Григорием Орловым, могучим красавцем-гвардейцем, который вместе с братьями и стал главной движущей силой переворота 1762 года. Орловы были уверены, что обрели в лице Екатерины пожизненную гарантию своего всесилия, но просчитались. «Он сам при мне скучал», — жаловалась она позже Потемкину на своих прежних возлюбленных. После Орлова был недолгий и ничем не примечательный роман с Александром Васильчиковым. Екатерина, правительница огромной империи, была глубоко одинокой женщиной, уставшей от «общества своекорыстных дураков». Она жаждала не просто любовника, а равного — собеседника, соратника, друга.
А что же Потемкин? После того памятного дня с темляком он был произведен в подпоручики, но не более. Десять лет он оставался в тени, неся рутинную службу. «Наблюдал за шитьем казенных мундиров», заседал в Синоде, где ему пригодилось образование, полученное в Смоленской семинарии и Московском университете. Выполнял мелкие дипломатические поручения, участвовал в работе знаменитой Уложенной комиссии. Он не лез на рожон, не пытался напомнить о себе, а просто служил, терпеливо ожидая своего часа. В 1769 году, в свое тридцатилетие, он получил чин генерал-майора и отправился на русско-турецкую войну. Там, на полях Молдавии, он наконец смог проявить себя. Его храбрость и командирские качества не остались незамеченными. Фельдмаршал Румянцев в письмах к своей сестре Прасковье Брюс, ближайшей подруге и наперснице императрицы, не скупился на похвалы молодому генералу. И «брюсша», зная душевное состояние своей государыни, донесла эти отзывы по назначению. В тот момент, когда Екатерина «впавши в дешперацию» от беспутства и глупости очередных фаворитов, а страну сотрясало пламя пугачевского бунта, она вспомнила о статном вахмистре. И в Петербург полетело приветливое письмецо, звавшее его ко двору.
Муж и первейший друг: тайный брак и рождение великого союза
15 февраля 1774 года Григорий Потемкин был принят во внутренних покоях императрицы. И больше их не покидал. Он был атлетом античных пропорций, ростом под 190 сантиметров, с орлиным профилем, вьющимися светло-русыми волосами и поразительными глазами, менявшими цвет от василькового до фиолетового. Он был не только красив, но и умен, образован и остроумен. Екатерина, изголодавшаяся по умному собеседнику и сильному плечу, влюбилась без памяти. Уже в марте она писала ему короткие, полные нежности записки, называя его «мой богатырь, милуша, скакун ненасытный». Началась их знаменитая переписка — сотни писем, в которых государственные дела перемежались с пылкими признаниями и бытовыми мелочами. «Голубчик, — пишет счастливая женщина, а не государыня. — Благодарю за хлеб, за соль. Гришенок мой, накормил-напоил вчерась. Однако не вином же…».
Она, всегда такая сдержанная и владеющая собой, сочла необходимым исповедаться перед ним, рассказать о своем прошлом, о мужчинах, которые были в ее жизни. «То было, Бог видит, что не от распутства, которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила смолоду мужа, которого любить могла, я бы вечно к нему не переменилась…» Это было не просто оправдание, это была клятва верности человеку, которого она наконец полюбила по-настоящему, единственному, кому решила довериться полностью. Эта страсть была взаимной. Потемкин обожал ее, видел в ней не только императрицу, но и женщину, богиню, сошедшую на землю.
Их отношения развивались стремительно. К концу 1774 года произошло событие, которое до сих пор будоражит умы историков. В небольшой церкви Святого Сампсония Странноприимца, на тогдашней лесной окраине Петербурга, состоялось их тайное венчание. Свидетелей было всего трое: доверенная камер-фрау императрицы Мария Перекусихина, племянник Потемкина граф Александр Самойлов и адъютант Евгений Чертков. Это не был династический брак, он не давал Потемкину официального статуса супруга-императора. Это был союз двух сердец, скрепленный перед Богом, тайный и оттого еще более прочный. Документальных свидетельств этого брака сохранилось немного, и все они окутаны тайной. Брачная запись, хранившаяся у Перекусихиной, позже попала к Николаю I и затерялась в его личном архиве. Другая была положена в гроб с графом Самойловым. Но сам факт этого венчания, в котором сходятся большинство серьезных исследователей, менял все. Он превращал Потемкина из очередного фаворита в морганатического супруга, в самого близкого и доверенного человека императрицы.
После венчания они уехали в Москву, подальше от любопытных глаз двора. Жили в Коломенском, в Царицыно. Расставались редко, а если и расставались, то писали друг другу нежные записки. «С вами все становится легко. Вот что значит воистину любить. Прощай, миленький!» — пишет она, обнаружив, что его покои в новом дворце расположены слишком далеко от ее спальни, и тут же приказав все переделать. Они были не просто любовниками, они были соратниками. Грандиозные планы Потемкина по освоению южных земель, по созданию Черноморского флота, по присоединению Крыма идеально совпадали с собственными имперскими амбициями Екатерины. Он был генератором идей, она — верховной властью, превращавшей эти идеи в реальность. «Я отроду так счастлива не была, как с тобой», — признавалась она. Это был союз двух гениев России, двух людей, чья любовь и совместная работа определили целую эпоху, которую позже назовут «золотым веком» Екатерины.
Империя на юге: как «потемкинские деревни» оказались городами и флотом
После того как отгремели пушки первой русско-турецкой войны и был подписан выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир, Потемкин, уже светлейший князь, почти все свое время проводил на Юге. Этот край, отвоеванный у турок и татар, дикий и почти безлюдный, стал делом всей его жизни. Он получил от Екатерины невиданные полномочия и фактически стал неограниченным правителем огромной территории, названной Новороссией. Именно здесь, в выжженной солнцем степи, его организаторский гений развернулся в полную силу.
Он строил города. Один за другим на карте империи появлялись новые центры: в 1778 году был основан Херсон, ставший колыбелью Черноморского флота; в 1783-м, сразу после присоединения Крыма, — Севастополь, главная военно-морская база на Черном море; в 1789-м — Николаев, центр судостроения. Он привлекал переселенцев со всей Европы — немцев, сербов, греков, армян, обещая им льготы и свободу вероисповедания. Он раздавал земли русским дворянам, строил дороги, заводил виноградники и шелковичные плантации. Дикое Поле на глазах превращалось в процветающий край.
Венцом его деятельности стало бескровное присоединение Крыма в 1783 году. Это была блестяще проведенная военно-дипломатическая операция. Пользуясь внутренними смутами в Крымском ханстве, Потемкин ввел туда русские войска под командованием Суворова и убедил последнего хана Шагин-Гирея отречься от престола в пользу российской короны. 8 апреля 1783 года Екатерина II издала манифест о принятии «полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». Вековая угроза с юга, постоянные набеги крымских татар, уводивших в неволю тысячи людей, ушли в прошлое. Россия прочно утвердилась на берегах Черного моря. «Я, матушка, — писал Потемкин императрице, — прошу воззреть на Севастополь как на такое место, где слава твоя оригинальная, и ты не делишься ею с предшественниками…».
Чтобы продемонстрировать всему миру масштаб преобразований, в 1787 году была организована грандиозная поездка Екатерины II на Юг. Это было беспрецедентное по размаху путешествие. Императорский кортеж, состоявший из десятков карет и сопровождаемый тысячами людей, проехал шесть тысяч верст. Потемкин, желая поразить свою государыню и высоких иностранных гостей, среди которых был и австрийский император Иосиф II, превратил это путешествие в триумфальное шествие. Именно тогда и родился знаменитый миф о «потемкинских деревнях». Злые языки и завистники в Петербурге, а позже и иностранные дипломаты, распустили слух, будто все, что видела императрица, — это бутафория: раскрашенные фасады деревень, которые разбирали и перевозили по ночам на новое место по пути следования кортежа, стада скота, перегоняемые с места на место, счастливые крестьяне, роли которых исполняли переодетые солдаты.
Конечно, элемент показухи присутствовал — Потемкин любил широкие жесты. Но сводить всю его титаническую работу к бутафории было верхом несправедливости. Императрица видела не декорации, а реальные результаты: новые города, верфи, где строились линейные корабли, процветающие поселения колонистов. Кульминацией поездки стал Севастополь, где ее встретил молодой, но уже грозный Черноморский флот. Это был триумф не только Потемкина, но и всей России. Страна демонстрировала свою новую мощь, свои новые, южные рубежи. И даже если где-то трава была покрашена, а крестьяне улыбались по приказу, за этим стояла реальность — новая, освоенная и навсегда ставшая русской земля.
Любовь на расстоянии: фавориты, ревность и нерушимый государственный расчет
Годы шли. Пылкая страсть первых лет постепенно уступала место глубокой привязанности и прочному союзу двух государственных умов. Потемкин месяцами, а то и годами пропадал на своем любимом Юге, а Екатерина оставалась в Петербурге. Их переписка продолжалась, но тон ее менялся. В ней было меньше восторгов и больше деловых забот, иногда проскальзывало и раздражение. Когда он задерживался с отчетами, она могла и прикрикнуть в письме: «Я дурачить вас не намерена, да и сама дурою охотно слыться не хочу… Дурак, гяур, москов…». Но это были лишь вспышки, семейные ссоры на расстоянии. Их союз оставался нерушимым.
Именно в этот период в жизни Екатерины снова начали появляться «вельможи в случае». Она была женщиной, и долгое одиночество ее тяготило. Потемкин знал об этом. Более того, он, по сути, сам санкционировал появление новых фаворитов. Когда он понимал, что его отъезд затягивается, он зачастую сам подбирал или одобрял кандидатуру очередного «друга» для своей государыни. Это была странная, непонятная для обывателя игра, но в ней была своя логика. Потемкин предпочитал, чтобы рядом с Екатериной находился человек, проверенный им и неспособный составить ему конкуренцию ни в уме, ни во влиянии на государственные дела. Он оставался ее главным советником, «первейшим другом», мужем. А молодые красавцы-адъютанты были лишь временным утешением, платой за его долгое отсутствие.
Сама Екатерина была предельно откровенна с ним. Она сообщала ему о своих увлечениях, словно испрашивая разрешения. Их переписка — уникальный документ, свидетельствующий о беспрецедентном доверии. Она делилась с ним своими мыслями, сомнениями, государственными заботами и сердечными тайнами. И он отвечал ей тем же. Григорий Александрович и сам не был монахом. Его двор в Таврическом дворце в Петербурге или в ставке на Юге всегда был полон красивых женщин, среди которых были и его собственные племянницы. Но ни одна из этих связей не могла поколебать его главного чувства — преданности и любви к Екатерине.
Эта система работала безотказно до тех пор, пока на авансцену не вышел последний фаворит императрицы — Платон Зубов. В 1789 году, когда Потемкин был занят второй турецкой войной, при дворе появился 23-летний красавец-поручик. Он был молод, хорош собой и сумел очаровать стареющую императрицу. «Люблю очень это дитя, — писала Екатерина Потемкину. — Он ко мне очень привязан и плачет как ребенок, если его ко мне не пустят». Поначалу Потемкин не придал этому значения. Но Зубов, в отличие от своих предшественников, оказался не просто хорошенькой игрушкой. Подталкиваемый своей честолюбивой семьей, он начал активно вмешиваться в государственные дела, пытаясь оттеснить Потемкина от рычагов власти.
Потемкин почувствовал угрозу. Но угрозу не своему положению — оно было незыблемо, — а ей и государству. «Грабят тебя братья Зубовы, матушка! Из разоренной Польши по 200 тысяч тянут!» — писал он в Петербург. Он собирался вернуться и навести порядок, разобраться с выскочкой. Но не успел. Судьба распорядилась иначе. Великая история любви и государственного партнерства подходила к своему трагическому финалу.
«Теперь не на кого опереться»: смерть в степи и закат золотого века
В октябре 1791 года светлейший князь Григорий Александрович Потемкин-Таврический возвращался из Ясс, где только что завершились триумфальные для России переговоры с турками, в свой любимый Николаев. Вторая русско-турецкая война, принесшая России Очаков и утвердившая ее господство на Черном море, была окончена. Он был на вершине славы и могущества. Но силы его были на исходе. Всю дорогу его мучила лихорадка. 5 октября, не доезжая до Николаева, в бессарабской степи, он почувствовал себя совсем плохо. Он приказал остановить карету и вынести его в поле. «Вот и все, — сказал он, — некуда больше ехать, я умираю». Его положили на ковер прямо на землю. Через несколько минут его не стало. Ему было всего пятьдесят два года.
Неделю курьер, не жалея лошадей, мчался в Петербург с черной вестью. Когда Екатерина получила письмо, она лишь коротко охнула и без чувств упала на руки придворным. Это был страшный удар. Дворец замер, слыша лишь отчаянные рыдания всесильной императрицы, превратившейся в одночасье в убитую горем женщину. Ей пустили кровь, дали снотворное. Утром ее секретарь записал в дневнике: «Проснулись в огорчении и в слезах… Жаловались, что не успевают приготовить людей на смену. Теперь не на кого опереться». Эти слова стали лейтмотивом последних лет ее жизни.
Ее горе было безмерным. «Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал», — говорила она, с трудом подбирая русские слова. И повторяла: «Его не можно было купить». Она писала о нем бессонными ночами: «С прекрасным сердцем он соединял необыкновенно верное понимание вещей и редкое развитие ума. Виды его всегда были широки и возвышенны... У него была смелость в сердце, смелость в уме, смелость в душе. Благодаря этому мы всегда понимали друг друга...» Это была эпитафия не просто фавориту, а мужу, другу, соправителю.
В петербургских и московских салонах долго шептались, что Потемкина отравили, и кивали в сторону братьев Зубовых. Прямых доказательств этому нет, но последний фаворит действительно пытался воспользоваться ситуацией, чтобы прибрать к рукам бумаги и огромное наследство светлейшего. Но верные Потемкину люди, такие как его правитель канцелярии Василий Попов и племянник Александр Самойлов, не допустили этого. Екатерина сама пресекла все поползновения «шустрого Платоши».
Последние пять лет своей жизни она правила одна. Ей было на кого опереться — она вырастила целую плеяду талантливых полководцев и государственных деятелей. Но того, единственного, кто понимал ее с полуслова, кто был способен на равных обсуждать с ней грандиозные планы, больше не было. Она много работала, завершала начатое, но блеск из ее глаз ушел. «Заменить его невозможно, потому что надобно родиться таким человеком, как он, а конец этого столетия как-то вовсе не предвещает гениев…» — с горечью писала она.
Она пережила его ровно на пять лет и скончалась в ноябре 1796 года. Их союз, длившийся шестнадцать лет, стал уникальным явлением в русской и мировой истории. Это была история не только великой любви, но и великого партнерства, которое изменило карту Европы и превратило Россию в могучую черноморскую державу. Они были разными — она, расчетливая и прагматичная немка, и он, необузданный и щедрый русский гений. Но вместе они составили одно целое, вплетя свою личную историю в венец славы Отечества.
Понравилось - поставь лайк! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай статьи без цензуры Дзена!
Тематические подборки статей - ищи интересные тебе темы!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера