Крах, к которому приходит антагонист (старуха) в «Сказке о рыбаке и рыбке», неизбежен и неотвратим. Он несет в себе не только справедливое воздаяние, но и настоящую трагедию: вместе с антагонистом наказанию со стороны Золотой рыбки подвергается и протагонист (старик), что вызывает искреннее сочувствие, подлинный катарсис, особенно у детей. Как же так, старче немало натерпелся от старухи, а тут еще остался вместе с ней у разбитого корыта! Взрослый может, по крайней мере, поставить психологический щит: «Сам виноват, подкаблучник, не мог урезонить вздорную бабу!», но ребенок на такую самозащиту еще не способен.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Античная трагедия в русской сказке
Трагедия, которую содержит в себе Золотая рыбка, – это трагедия в исконном, античном смысле слова, когда благие усилия героя приводят к самому нежеланному результату, пагубному вмешательству божества. Возможно несколько типовых вариантов развития сюжета, но результат всегда катастрофический.
Во-первых, герой античной трагедии может действовать из-за фатального незнания каких-то обстоятельств, табу, чаще всего – воли богов. Во-вторых, он может стремиться избежать известного ему зла (как вариант – пророчества, т.н. «самосбывающегося пророчества»), но вследствие своих поступков только приближает его, либо, сталкивается с другим, еще большим злом. В-третьих, герой выполняет волю одного божества, одновременно вызывая гнев другого. Наконец, в-четвертых, герой попадает в сети антагониста и в результате его козней или принуждения делает всё, чтобы нарваться на неудовольствие высших сил. Это более поздний вариант, широко представленный уже не только в Античности, но в театре и литературе Нового времени.
Последний вариант развития сюжета использует Пушкин. Его Золотая рыбка по сути не сказка, а трагедия; а по форме и жанру – трагическая баллада со сказочными элементами. Поэтому автор выбрал белый стих в качестве стилистического приема (см. об этом Часть III): хотя метрическое сложение древнегреческих трагедий (а также гекзаметр Илиады и Одиссеи) не принято называть белым стихом, в передаче на русском языке это именно он. Таким же метрическим нерифмованным стихом переводятся на русский трагедии Шекспира и других классиков Нового времени. Примечательно, что первым произведением, написанным белым стихом на русском, считается трагедия А.П. Сумарокова «Хорев» (1747 год), она же первая трагедия в русской литературе вообще (согласно Википедии).
Отметим одну важную черту, которая отличает античную трагедию от т.н. трагедии библейского характера, представленной в сюжетах Ветхого Завета. Персонажи Библии тоже сталкиваются с карой божественной сущности (Лот и его дочери, Саул, Навуходоносор, левит Оза, Моисей – отчасти, весь народ Израиля - очень часто), но она - следствие их собственных действий: отхода от Бога или его Закона, идолопоклонства, богохульства или различных вариантов богоборчества.
Протагонист же греческой трагедии (как и классической трагедии Нового времени) сам по себе не является богоборцем, богоотступником или богохульником – это прерогатива антагониста, если он/она есть. Герой никогда не ропщет на сверхъестественную волю, не пытается восстать против нее, но приходит к катастрофическому финалу по независящим (в общем случае) от него причинам, по незнанию или следуя за антагонистом-подстрекателем. Так, например, в шекспировском «Макбете» герой находится под непререкаемым влиянием своей жены (подобно старику в Золотой рыбке, но с куда более кровавыми последствиями). Герой античной трагедии заранее готов принять и принимает свою участь, как и персонаж Пушкина.
Античность, конечно, знает богоборчество, но не в трагедии, а в мифах и эпосе: От и Эфиальт, Беллерофонт, отчасти Геракл, в конце концов сам Зевс, свергший Крона – фигуры не трагические, а эпические и мифологические. Их богоборчество наказуемо далеко не всегда, иногда оно заканчивается частичным (Геракл) или полным (Зевс) успехом.
Какой же богоборческий акт совершила подстрекательница-старуха в Золотой рыбке? Она захотела занять место морской богини (стать Владычицей морскою) и, кроме того, показательно унизить ее (сделать служанкой «на посылках»).
Щука vs. Золотая рыбка
В сказке братьев Гримм «О рыбаке и его жене» богоборчество вполне очевидно: в кульминации повествования жена рыбака пожелала стать Римским Папой, а потом и Богом (см. об этом Часть III). Наказание за претензию последовало незамедлительно.
Александр Сергеевич тоже вначале собирался сделать старуху Римскою Папой (но не Богом), что зафиксировано в черновом тексте:
Добро, будет она римскою папой.
Воротился старик к старухе,
Перед ним монастырь латынский,
На стенах латынские монахи
Поют латынскую обедню.
Перед ним вавилонская башня.
На самой на верхней на макушке
Сидит его старая старуха.
Однако вариант с пожеланием старухи стать Господом Богом даже не предполагался в изначальном замысле:
«Врешь ты, пустое городишь,
Совсем душенька моя не довольна,
Не хочу я быть римскою папой,
А хочу быть владычицей морскою,
Чтобы жить мне в Окияне-море,
Чтоб служила мне рыбка золотая
И была бы у меня на посылках».
Почему Пушкин отказался от эпизода с Римским Папой и не рассматривал финал с попыткой антагониста стать Господом Богом? Не только потому, что финальные желания героини диссонировали с русскими реалиям. Решение поэта было более прозорливым.
Богоборчество для религиозного сознания – те же неблагодарность и зависть, но ритуализованные в действии. Пушкин не просто удалил элементы, которые русским читателем могли восприниматься только как гротеск, обесценивающий интонации и внутренний смысл текста. Поэт убрал ритуализацию и, тем самым обнажил жадность, неблагодарность и зависть, вывел их на первый план. Одновременно поэт существенно изменил характер богоборчества в своем произведении.
Тип жадности, выставленный А.С. Пушкиным на обозрение в «Сказке о рыбаке и рыбке», то есть наглая жадность нищего (см. об этом Часть IV), почти неизбежно сопровождается завистью. Два неприглядных свойства – наглость и жадность – подкрепляют и подпитывают друг друга, а вместе с богоборчеством являются следствиями одной установки – идеологии возрастающего потребления нищего, для которой характерно принятие Благ-как-Должного. Примеры последнего широко представлены и в истории, и в наши дни, в современном «общества потребления»[1].
В этом аспекте «Сказка о рыбаке и рыбке» прямо противоположна подлинной фольклорной сказке, в которой получение и принятие Благ-как-Должного не то, что не осуждается, а одобряется, но только на взгляд современного читателя. Общеизвестный пример – сказка «По щучьему велению» (сказка о Емеле). Произведение Пушкина – антисказка, в терминологии постмодерна - деконструкция сказки; а фигура Золотой рыбки – наглядная антитеза фольклорной щуки, волшебного помощника, обезличенного и непричастного морали. В фольклоре важны функции, а не особенности; в литературе особенности задают функцию.
В отличие от жадности, зависть как таковая в подлинной фольклорной сказке отсутствует. Герой воспроизводит обряд инициации, иногда т.н. «шаманской инициации»[2], зависть не является ни его мотивом, ни исходным событием. Герой не получает Блага-как-Должное, и, соответственно, не воспринимает их таковыми. Чтобы достичь желаемого результата протагонист демонстрирует мастерство «шамана» (в терминологии В.Я. Проппа), обретая волшебного помощника, заклиная потусторонних существ, путешествуя по царству мертвых и т.д. Конечный успех заслужен, правда не моральными качествами, как ожидал бы современный читатель. Он добыт магическим умением и только с современной точки зрения представляется произвольным.
Консюмеризм: очевидное и имплицитное
Богоборчество (как и богохульство) подразумевает наличие религиозного сознания. Они не возможны с позиций атеистических. Для того, чтобы жечь ведьм нужно, очевидно, чтобы люди по-настоящему опасались колдовства. Экзорцист (заклинатель) возможен там, где безусловно верят в дьявола, сонм чертей и бесов, способных вселяться в людей. Советская власть, советская идеология, к слову, не были «богоборческими»: странно было бы бороться с тем, что не признаешь существующим. Советская власть была безбожной в полном смысле и без отрицательной коннотации.
Капитал, переваривающий религию и превращающий ее в коммерцию в чистом виде, также безбожен. Жадность капитала - не жадность капиталиста, а способ существования системы; не атрибут, а сущность. Поглотив все, до чего способен дотянуться, капитал с удовольствием закапсулировался бы в одной всемирной монополии. Он, вопреки распространенному заблуждению, не любит конкуренции, которую терпит только как «болезнь роста». Последствия «болезни роста» - боевитые элиты, имеющие непримиримые и противоречивые интересы, - мешают (до поры?) установлению настоящей «правильной» всемирной монополии, подобно тому, как сильные феодалы в Средневековье противились абсолютизации королевской власти. Однако, очевидная повсеместная деградация капиталистических элит может привести ко всякому.
Носители религиозного сознания, независимо от конкретной формы вероисповедания, хорошо чувствуют угрозу, исходящую от идеологии потребления, которую пестует капитализм для большинства населения (собственно, потребителей). Она имплицитно содержит в себе безбожие для большинства и богоборчество для экстремистов. Не случайно энциклика Папы Римского Иоанна Павла II «Centesimus Annus» (1991) провозглашает потребительство одним из наиболее опасных следствий радикальной формы капитализма.
Некоторые итоги
«Сказка о рыбаке и рыбке» - яркий пример того, как гений использует в своем произведении любой штрих, любой стилистический нюанс для реализации собственного замысла. Его «случайности» не случайны, даже если, на первый взгляд, таковыми выглядят.
Белый стих выбран (сознательно или интуитивно) потому, что максимально соответствует трагической сути. Золотая рыбка обретает индивидуальность, потому что она морская богиня, лишь слегка замаскированная под стандартного волшебного помощника. Старик и старуха обретают преклонный возраст, поскольку он подчеркивает их немощность и нищету…
Финальное молчание золотой рыбки - у Пушкина («ничего не ответила рыбка…») стократно красноречивее и страшнее любых проклятий и инвектив. Так переставали слышать Яхве библейские ветхозаветные пророки, вызвавшие неудовольствие Господа, и это само по себе было страшнее любых угроз. Если Бог грозит карами, его еще можно попытаться умолить, если же он не отзывается, не вступает в диалог – надежды нет.
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] Характерный пример – навязчивый рекламный слоган «Ведь вы этого достойны!»
[2] В.Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки (1946)