Первое, что видят в «Сказке о рыбаке и рыбке" дети, если при чтении сказки им помогают толковые взрослые, - неприглядность жадности. Далее, если взрослые попадаются проницательные, – осуждение зависти. Оба аспекта очевидны, но не исчерпывающи.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Консюмеризм
Жадность, о которой ведет повествование Пушкин в «Сказке о рыбаке и рыбке», это «подвид» жадности совершенно определенного, хотя и распространенного типа. Объектом рассмотрения и художественного анализа автора в данном случае является не скопидомство («жадность накопительства»), эталонные образцы которого замечательно представлены в русской литературе в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души» (1842), романе М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1880), у самого А.С. Пушкина в пьесе «Скупой рыцарь» (1836) из цикла «Маленькие трагедии». Скопидомство возможно там, где есть хотя бы маленький (именно маленький) прибавочный продукт, а у нищих старика и старухи, очевидно, никакого прибавочного продукта нету, им бы прокормиться.
В Золотой рыбке также речь не идет о «естественной предпринимательской» жадности, проистекающей из принципа самодовлеющего возрастания капитала, проанализированного К. Марксом.[1] Бесконечные расширение и экспансия для капитала – жизненное условие; монополия, желательно всемирная – вожделенная цель. Такую «предпринимательскую» жадность в художественной форме лучше всех, пожалуй, представил и проанализировал Теодор Драйзер в цикле романов «Трилогия желания» («Финансист» (1912), «Титан» (1914), «Стоик» (1947)).
Жадность антагонистов сказок (старухи в Золотой рыбке, жены рыбака у братьев Гримм) принципиально иного характера. Это «жадность потребительская», т.н. консюмеризм, чрезвычайно актуальный в современном обществе.
Консюмеризм – термин полисемантичный, им обозначают и психологический феномен, и идеологию, и тип социально-экономических отношений. Последний активно продвигается и навязывается людям при капитализме, который существует только как товарное производство, безальтернативно нуждается в потребителях и, соответственно, сначала активно строит, а потом настойчиво пестует «общество потребления». В экстремальном случае, в условиях капитализма консюмеризм приводит к ониомании[2] (клинический диагноз), которую принято называть «шопоголизмом».
Источники консюмеризма, однако, намного глубже и намного древнее капитализма, который лишь ловко приспосабливает психологию и идеологию под свои экономические нужды. Корни явления произрастают из двух, на первый взгляд, независимых источников.
Первый (назовем его идеологическим), это т.н. демонстративно-статусное потребление, которым представители элит утверждают и подчеркивают свое положение в глазах общества. Такое потребление возникает еще на самых ранних этапах социального расслоения и играет роль до сих пор (расслоение никуда не делось).
Очень часто оно не имеет вообще никакого утилитарного смысла. Назначение в другом: продемонстрировать достаток и подчеркнуть отсутствие необходимости трудиться. Непригодное в настоящем бою парадное оружие знати, волочащиеся по полу рукава боярских шуб, в которых отдельно делаются прорези для рук на уровне локтей (антитеза поговорки «работать, закатав рукава»), женские и мужские наряды высшего света, в которых невозможно не только трудиться, но и просто глубоко вдохнуть – все это предметы демонстративно-статусного потребления. Примеры подобного рода можно множить без конца.
Характерно, что капитализм-то относится к указанному типу потребления без одобрения (деньги любят тишину), хотя, временами, снисходительно. Уместно вспомнить голландских гёзов, Макса Вебера[3] и американских олигархов из числа потомков пуритан. Если же современный финансовый олигарх вдруг ударяется в демонстративно-статусное потребление, можно с уверенностью предполагать, что он/она либо нувориш, на которого богатство свалилось, либо плохо воспитанный наследник семейства. Капитализм в целом оттесняет публичность в сферу шоу-бизнеса и политического пиара, где ее удобно коммерциализовать.
Те, кому подлинное статусное потребление недоступно, формируют внешне похожее, вторичное по сути квазистатусное потребление, идеологию которого капитализм активно продвигает и поддерживает в качестве неиссякаемого источника спроса. Незабвенная Эллочка-людоедка из «Двенадцати стульев» И.А. Ильфа и Е.П. Петрова (1927) – не характерный художественный оттиск времен НЭПа в СССР, а вневременной тип. Знаменитая «золотая» перевязь Портоса, ставшая причиной вызова Д’Артаньяна на дуэль, и пакет из ЦУМа, в который перекладывают покупки из других торговых точек, того же ряда.
Что касается старухи из Золотой рыбки, то ее потребительская жадность только внешне похожа на демонстративно-статусное потребление, лишь облик, а историческая сущность в другом, гораздо более древнем аспекте консюмеризма (назовем его психологическим, хотя это не совсем точно).
Нищета и наглость
И здесь мы возвращаемся к вопросу о том, зачем Пушкину понадобилось состарить своих персонажей (см. об этом Часть III). Задача возраста старика и старухи - указать на их беспомощность и нищету par excellence. Но почему нищета так важна? Потому что жадность старухи – неприглядная, наглая жадность нищего, уцепившегося за благодетеля и не отстающего до последней возможности, до последней капли терпения.
Подобный типаж достаточно распространен и в других социальных слоях, но в случае нищенской наглости особенно впечатляющ и, одновременно естественен. Его истоки в самой животной природе человека. Наблюдать их проявление можно даже у животных: у навязчивых обезьян, выпрашивающих еду где-нибудь в Тайланде, у бездомных собак в мегаполисах. Причины ясны: неустойчивое, нерегулярное пищевое состояние приводит к необходимости максимально использовать временно доступный ресурс, безотказный и безопасный. Другого может не случиться очень долго.
Наглость нищих – общее место в литературе античности, средневековья, нового времени. Ей практически всегда сопутствует неблагодарность, переходящая в агрессию по отношению к благодетелю при отказе последнего продолжать выделять милостыню. Этот феномен, уже в наше время, хорошо виден на примере мигрантов в Европе и США, предпочитающих не работать, а жить на пособия (зачем работать, если можно не работать), не желающих интегрироваться в общество, к которому они не испытывают ни малейшего уважения или пиетета.
По-настоящему хорошим людям свойственно придерживаться максимы «мы всегда в ответе за тех, кого приручили», сформулированной Антуаном де Сент-Экзюпери в «Маленьком принце» (1943). Как и всякая максима, она имеет оборотную сторону. Её нам и показывает Пушкин в Золотой рыбке.
В текстах обеих сказок – Гриммов и Пушкина - возрастающие потребности вещественного потребления предстают естественными, хотя и не слишком симпатичными чертами. Они влекут символические экологические последствия (море становится все более бурным и темным), но не приводят к наказанию/катастрофе. Однако, при условно безграничных возможностях нетрудового получения благ, естественное потребление перерождается в консюмеризм, который теперь уже не психологически обусловленное поведение, а жизненный принцип, идеология.
Антагонисты, что старуха, что жена рыбака, наказывается не за жадность. У Гриммов наказание наступает за богохульство и богоборчество, женщина захотела стать Богом. У Пушкина же – за неблагодарность, старуха захотела, чтобы рыбка-благодетельница ей прислуживала (хотя завуалированное богоборчество тут тоже присутствует, ведь Золотая рыбка, как мы помним, морская богиня).
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] К. Маркс. Капитал. Критика политической экономии. Т. 1., 1867
[2] От др.-греч. ὤνιος — «для продажи» + μανία — «безумие»
[3] М. Вебер. Протестантская этика и дух капитализма (1905)