Фольклорная сказка не имеет авторского замысла. Она воплощает в художественной форме и комбинирует архетипы мифологического сознания, связанные с обрядами инициации. Структуру и исторические корни фольклорной («волшебной») сказки блестяще и практически исчерпывающе проанализировал В.Я. Пропп[1]. Иное дело - авторская сказка, которая без уникального замысла не возникает и не существует. Иногда она вовсе не сказка в исконном понимании. Такова «Сказка о рыбаке и рыбке» А.С. Пушкина, известная также среди детей и родителей как «Золотая рыбка».
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Сказка – ложь, да в ней намёк.
Добрым молодцам урок!
А.С. Пушкин. Сказка о Золотом петушке
Фольклор и автор
В фольклорной сказке «авторские» элементы, привнесенные рассказчиком/сказителем, всегда есть и почти всегда заметны, имеют существенную художественную ценность. Они делают фольклорную в общем смысле сказку по-настоящему народной, то есть определяют принадлежность конкретному народу.
«Авторское новаторство» сказителя может касаться любых структурных элементов повествования: фигуры протагониста (Иван-дурак, Царский сын, безымянный Солдат…), антагониста (Змей, Кощей, Злой царь, Чёрт…), волшебного помощника, за которым всегда скрывается предок (от зооморфных форм тотемного покровителя – Серого Волка, Щуки…, - к антропоморфным – Каликам перехожим, Святому Петру…), волшебного предмета (от вотивных фигурок и оберегов к детским игрушкам, украшениям, предметам обихода, волшебному оружию, в т.ч. волшебным палочкам…).
Кроме того, рассказчик волен убирать старые, добавлять новые блоки сюжета, умножать число этих блоков (удваивать, утраивать, усемерять одно и то же по существу действие), комбинировать почти любым образом. Одного он не может: менять общий смысл повествования, в том числе потому, что смысл этот сакральный и сокрытый, он старше рассказчика на тысячелетия, уж точно – столетия. Жизнь рассказчика отделена от бытования ритуалов, лежащих в основе сюжета, гигантскими временными пластами.
Поэтому фольклорная сказка не знает морали в современном понимании, для неё не существует этической проблематики. Если встречается какое-либо нравоучение, этическая оценка (восхваление или осуждение), ирония в том или ином виде – это всегда искусственно прикрученный элемент, добавленный сказителем, собирателем фольклора или издателем много позднее, во времена господства этических религий, скорее всего, уже в литературную или вообще в печатную эпоху.
Авторская сказка устроена принципиально иначе, она внеположена сказочному фольклору, использует сказочные декорации в качестве художественного приема, но сказочный сюжет в ней не является носителем смысла (или смыслов, если автор хорош). Отдельные элементы и структурные блоки могут переноситься из фольклора в авторский текст, но утрачивают принципиальную вариативность, приобретают вложенные автором сюжетную, символическую, смысловую значимость.
В фольклоре не важно, кто переносит протагониста в тридевятое царство (оно же потусторонний мир) – Серый волк, Сивка-бурка, Жар-птица… Сюжет не меняется, у волшебного помощника-переносчика нет индивидуальности. Важна осуществляемая функция.
Но невозможно, например, представить кого-либо другого на месте Пса Тило (олицетворение дружбы и преданности) и Кошки Тилетты (олицетворение коварства и амбиций) в сказочной пьесе М. Метерлинка «Синяя птица» (1905). Растущий при вранье нос Пиноккио – не то же самое, что длинный нос Буратино, который он сует куда не следует, а Конёк-горбунок много больше, чем безликий и условный Сивка-бурка, о котором можно сказать только, что это конь, принадлежавший предку (облик его нарочито неопределенный, то ли сивый, то ли бурый, то ли каурый). Даже волшебные палочки в сказочной эпопее Дж. Роулинг о Гарри Поттере имеют характер, волю и предназначение (Предназначение), влияющие на развитие и ключевые моменты сюжетных линий. Когда автор талантлив, тем более, гениален, сказочные элементы становятся неотъемлемой и незаменимой частью повествования, приобретают неотторжимый смысл.
Как авторы обретают художественное вдохновение в фольклоре, так и фольклор может усваивать и даже присваивать авторские произведения. Некоторые (лучшие!) литературные сказки становятся подлинно народными, «уходят в народ», иногда не сохраняя воспоминание о создателе.
Мало кто помнит, к сожалению, С.Т. Аксакова, но «Аленький цветочек» (1858) помнят все. И не важно, что Аксаков переработал древний фольклорный мотив о заколдованном юноше и самоотверженной любви девушки, отражающий один из ритуалов женской свадебной инициации. Аленький цветочек - не ритуальная формула. До Аксакова в русской литературе к сюжету обращался И. Ф. Богданович в поэме «Душенька» (1778), во французской – Габриэль-Сюзанна Барбо де Вильнёв (1740)[2] и, позднее, Лепренс де Бомон (1756), во времена Римской империи – сам Апулей во II веке н.э. в «Метаморфозах»[3], которые очень любил А.С. Пушкин. Все эти произведения абсолютно уникальные, наполненные разными настроениями и смыслами, и ни одно не может заместить другое. При том, не будет преувеличением сказать, что Аленький цветочек – подлинная русская народная сказка, хотя у нее есть автор С.Т. Аксаков.
Исторические корни Золотой рыбки
Почти такая же история произошла со сказками А.С. Пушкина, с поправкой на то, что здесь автор беспредельного уровня дарования, о нем невозможно забыть. Сказки стали народными, оставаясь пушкинскими. Рассмотрим, как Александр Сергеевич трансформирует фольклорные истоки (в данном случае точнее говорить не об истоках, а о мотивах, навеянных фольклором), взяв в качестве образца «Сказку о рыбаке и рыбке» (1833) (далее – Золотую рыбку).
У пушкинского произведения был непосредственный предшественник, с которым Александр Сергеевич был знаком и откуда взял структурную и, в некоторой степени, сюжетную канву. Это «Сказка о рыбаке и его жене» из первого тома сборника братьев Якоба и Вильгельма Гримм[4] «Детские и домочадческие сказки». Гриммы, в свою очередь, брали за основу литературную обработку померанской народной сказки Филиппом Отто Рунге[5], представителем немецкого романтизма. Современники в Германии видели в сказке братьев Гримм пародию на Наполеона и его семью.
Некоторые интерпретаторы[6] возводят истоки померанского сюжета о волшебной рыбке к индийским постведическим источникам, излагающим историю о Ману, его жене Шатарупе, волшебной рыбе, которая оказалась аватарой бога Вишну, и Всемирном потопе[7]. Более вероятно, что и померанский и древнеиндийский варианты восходят к одному, еще более старому источнику времен индоевропейского единства.
В померанской сказке волшебным помощником выступает не Золотая рыбка, а камбала. Есть мнение (не подтвержденное серьезными исследованиями, но вполне правдоподобное), что камбала в дохристианской Померании имела функции морского божества. Если это так, то древнегерманскую и древнеиндийскую историю роднят не только структура сюжета, но и элемент не столько сказочного, сколько мифологического характера – морское божество (сказка как таковая богов в нашем понимании не знает).
Не вдаваясь в дискуссию о первичности мифа и сказки (по мнению большинства исследователей сказка древнее и первичнее, в мифе сказка обретает индивидуальность, обрастает назидательным значением), отметим, что Пушкин гениальной интуицией творца уловил мифологический момент в повествовании братьев Гримм. Вряд ли Александр Сергеевич был знаком с постведическими текстами, вряд ли он также знал о версии, что померанская камбала является морским божеством. Но его Золотая рыбка, несомненно, существо божественного (в мифологическом, языческом дискурсе) характера. С этим мы еще столкнемся далее.
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] В.Я. Пропп. Морфология сказки (1928) и Исторические корни волшебной сказки (1946)
[2] La Belle et la Bète за авторством Барбо де Вильнёв – старейшее изложение в современной литературе сказочного сюжета, известного как «Красавица и чудовище». С.Т. Аксаков, по его словам, познакомился с французской версией гораздо позже написания «Аленького цветочка»
[3] Луций Апулей (Lucius Apuleius). Роман Метаморфозы (Metamorphoseon libri XI), с легкой руки бл. Августина известный также как Золотой осел (Asinus aureus), где эпитет «Золотой» выражает восхищение. Ср. эпитет «Божественная», добавленный издателем к Комедии Данте
[4] Jacob und Wilhelm Grimm. Vom Fischer und seiner Frau (1812)
[5] Van den Fischer und siine Fru (1806). Братья Гримм ознакомились с текстом Рунге из письма последнего редактору Иоганну Георгу Циммеру
[6] Грэм Хенкок. Следы Богов (1999)
[7] Шатапатха-брахмана; Махабхарата, книга третья Араньякапарва (Лесная); Матсья-пурана; Брахма-пурана; Бхагавата-пурана