Рубиновый венец 129 Начало
Раида сидела на краю скамьи, сутулившись и перебирая в руках платок, словно боялась отпустить из пальцев хоть что-то, что могло бы дать ей чувство опоры.
Августа Карловна стояла напротив, прямая, как статуя, и холодным взглядом измеряла каждое движение гостьи. Она не терпела долгих вступлений.
— Твое имя — Раида Юрьевна? — спросила она, и голос её прозвучал ровно, но так, что у собеседницы дрогнули плечи.
— Так, ваше сиятельство, Раида, — пролепетала та, нервно поднимая глаза и тут же опуская.
— Мне сообщили, что у тебя некоторое время жила девочка. Дарья, — Августа выделила имя так, что оно прозвенело в воздухе, словно удар колокола. — Это правда?
Раида повозилась с платком, кашлянула и кивнула.
— Жила, ваше сиятельство… была такая. Сирота. Давно уж.
— Где она? — резко спросила Августа Карловна, подаваясь вперёд.
Раида замялась, закусила губу.
— А кто ж её знает? Ушла она… и не вернулась. Так и пропала.
Барыня чуть прищурила глаза.
— Не вернулась? — её голос стал ледяным. — Объяснись.
— Так… жила у меня, — заговорила Раида торопливо, будто оправдываясь. — Помогала по дому, работала в булочной, хлеб да булки разносила. Я её… как сказать… держала в строгости. А потом однажды ушла она по делу и всё… не вернулась. Будто в воду канула.
Августа Карловна молчала, сверля её взглядом. Тишина затянулась, и Раида, нервно сглотнув, заговорила снова:
— Я-то думаю, может, сбежала? Она ж не из благодарных… Сирота. Всё на себя тянула. С виду смирная, а внутри — упрямая, да гордая больно.
— Гордая? — холодно повторила Августа.
— Да, ваше сиятельство. Сколько раз я ей говорила: «Будь благодарна, что крыша над головой есть, хлеб даю». А она всё молчала, глаза потупит, а видно было — презирает. Да и деньгами обижала… бывало, я не досчитывалась рубля-другого.
Августа подняла руку, словно останавливая поток слов.
— Ты хочешь сказать, что она тебя обокрала?
Раида закивала слишком быстро:
— А почему ж нет? Такая может, — поспешно заключила она. — Сирота, без рода, без племени… Ушла — и ищи её теперь. Может, воры какие приютили, может, сама сбежала с добычей.
Лицо Августы Карловны оставалось неподвижным, только уголки губ дрогнули в холодной усмешке.
— Значит, ты ничего не знаешь, — медленно сказала она. — Ни где она, ни с кем. Только догадки?
— Так и есть, ваше сиятельство, — поспешила согласиться Раида, низко кланяясь. — Что знаю — сказала.
Наступила тишина. Ветви лип колыхнулись от лёгкого ветра, послышался шорох листвы. Августа Карловна молчала, разглядывая женщину перед собой. Та извивалась, будто сидела на горячих углях, и это невольно выдавало её неискренность. Но сколько бы барыня ни всматривалась, новых фактов не появлялось.
Наконец Августа заговорила:
— Хорошо. Ты можешь идти. Но запомни: если узнаешь хоть что-то о Дарье — хоть малую весть, хоть намёк — ты немедленно скажешь мне. Если же окажется, что ты утаила правду… тогда берегись. Я тебя из-под земли достану.
Раида побледнела, закивала, торопливо вставая и прижимая платок к груди.
— Слушаюсь, ваше сиятельство… скажу, непременно скажу…
Августа Карловна осталась одна в саду. Она стояла неподвижно, и в её глазах горел холодный огонь. В словах этой мещанки было больше страха, чем правды, но одно стало ясно: девочка действительно существовала. Она жила у Раиды, работала, терпела нужду и побои, а потом исчезла. Куда? Вот теперь предстояло узнать.
Старая барыня медленно подняла голову к вершинам лип и произнесла едва слышно:
— Ты не скроешься, дитя. Я найду тебя. Во что бы то ни стало.
Её решимость была такова, что даже ветер, казалось, стих на мгновение уступая место её твёрдому слову.
Августа Карловна сидела у окна своей гостиной, в руках она держала кружевной платок, но пальцы её не чувствовали мягкой ткани. Мысли, словно тяжёлые камни, давили на сердце. В ушах звучал неприятный, визгливый голос Раиды, её жалобы и догадки: «Она могла украсть… такая может… сирота, без рода, без племени».
— Лгунья, — тихо проговорила барыня, глядя на потемневшее небо за окном. — Воровка, лентяйка. Конечно, другого и не могло родиться у Марии.
В памяти встала Мария — красивая, но наивная, гордая, но слишком бедная, чтобы выдержать испытание светом. Августа вздохнула: она всегда знала, что этот союз с её сыном был бы гибелью для рода. И вот теперь плод того союза — девчонка-сирота, которая таскала хлеб по улицам и жила у мещанки.
Барыня сжала платок так, что тонкие нити затрещали.
— Нужна ли мне такая внучка? — почти вслух спросила она себя. — Нужна ли роду Шумских девица, которая с детства привыкла к лени и воровству?
Внутри поднялась горечь, но за ней пришла холодная рассудительность. Если эта Дарья и вправду внучка, от неё не уйдёт. Она — кровь её сына, продолжение рода, и отвернуться от этого, значит, оставить фамилию без будущего.
— Перевоспитать, — твёрдо произнесла Августа Карловна, глядя на собственное отражение в тёмном стекле. — Ещё можно перевоспитать.
Она знала себя и свои силы. Сколько слуг прошло через её руки, сколько молодых барышень она встречала и видела, как они ломаются или возвышаются под её строгим взглядом. Да, эта девчонка — дикарка, упрямая, возможно, с дурными привычками. Но разве не в её власти сделать из неё настоящую наследницу?
— Я смогу, — шепнула она, и в её голосе прозвучала уверенность, сродни заклинанию. — Смогу сделать из неё то, чем можно будет гордиться.
И в этот момент Августа Карловна ощутила странное: вместе с холодной решимостью в её сердце теплился и иной огонь — огонь надежды. Надежды, что кровь её сына не пропала, что всё ещё можно направить, выправить, заставить служить чести имени Шумских.
Она поднялась из кресла, расправила плечи и позвонила в колокольчик, призывая доверенное лицо. Её лицо снова стало таким же холодным и строгим, каким его знали в свете.
— Пусть ищут дальше, — сказала она. — Вытрясите из этой Раиды всё, что только можно. Не жалейте её. Эта баба заслужила худшего. Во что бы то ни стало, я должна увидеть эту Дарью. И тогда решу, что с ней делать.
Но в душе её уже зрела мысль: девочка может стать не проклятием, а новой опорой. Только нужно, чтобы она подчинилась. А заставить людей повиноваться Августа Карловна умела.
**
Шли дни, и каждый из них становился для Дарьи испытанием и победой. Утро начиналось с того, что няня приносила Павлушу, и девочка-мать с любовью прижимала его к груди, впитывая тепло маленького тельца, его сладкий запах молока и сна. Потом приходили учителя: строгий учитель французского с вечным требованием «répétez!», танцмейстер с тростью и холодным взглядом, наставник по этикету, который не позволял ей даже кашлянуть без разрешения. Дарья уставала. Но каждый день приносил что-то новое. Дарья открывала для себя мир, которого никогда раньше не знала: мир, где у каждого движения и слова есть значение, где взгляд и улыбка могут сказать больше, чем целая речь, где манера держать бокал или разворачивать веер решают судьбу беседы.
Иногда ей казалось, что она живёт во сне, где нет прежней боли, где никто не кричит на неё, не требует рубля. Но раны прошлого всё же напоминали о себе. Дарья знала цену хлебу, который ела, и платьям, которые надевала. Она помнила тесные комнаты у Раиды, тяжёлый запах булочной, изнурительные переходы с корзиной. Эта память жгла её, и потому каждое новое знание, каждый успех в учёбе она принимала не как прихоть, а как необходимость — шаг к тому, чтобы больше никогда не оказаться в темноте и нужде.
Павлуша рос. Становился другим. Был её утешением и силой: в нём жила её любовь, её надежда и смысл. Дарья часто думала: «Вот ради чего я должна учиться. Ради него. Ради того, чтобы он не знал ни нужды, ни унижения».
Тамара Павловна была всегда рядом. Она не жалела ни сил, ни времени, ни денег. Модистки, учителя, наставники — всё это было её заботой. Но главное — она дарила Дарье тепло и уверенность. Она словно заново растила девочку, помогала ей расправлять плечи, учила не только манерам, но и внутреннему достоинству.
Опыт Тамары Павловны говорил ей: Алексей любит Дарью и никогда от неё не откажется. Она судила по его письмам, по той радости, которая исходила от Дарьи каждый раз, когда приходило новое послание. Поэтому для неё не было сомнений: новой жизни — спокойной, прочной, светлой — быть. Нужно только подготовить девушку, научить её всему, что поможет ей быть рядом с мужем достойной спутницей. Дарье очень бы пригодились украшения её матери.
У Марии были фамильные драгоценности, память о прошлом, о древнем роде. Тамара Павловна не раз думала: стоит ли говорить об этом Дарье? Ведь такие разговоры могут открыть старые раны, а сердце девушки и без того полно рубцов. К тому же, если бы Дарья знала о диадеме, она бы уже сказала. Но она молчала, и Тамара Павловна решила пока молчать. Пусть Дарья окрепнет, научится держать себя в новом мире. Время придёт — и она узнает о тех драгоценностях, что принадлежат её роду. Но сейчас главное — чтобы девушка не потеряла веры в себя и в ту любовь, которая стала для неё опорой.