Через несколько дней Николай и Филипп Масловы вместе со сватами снова наведались к Рокотовым – договариваться о дне свадьбы.
Гости пили самогонку, ели, громко переговаривались, перебивая друг друга. Николай не сводил с Маши, неподвижно сидящей на другом конце стола, влюблённых, жадных глаз. Ей и кусок в горло не лез – всё ждала, когда гости выметутся с хаты.
Сговорились на первое октября – через три недели.
Когда гости, наконец, ушли, Мария перемыла посуду в пузатом старом тазу и задумчиво опустилась на лавку.
«Петя, Петенька! – метались мысли. – Прости! Видно, не суждено – разошлись наши дорожки… Бабка замуж по родительской воле пошла, и мать тоже, теперь и со мной так же будет. Так уж от веку заведено».
Они так и не увиделись за эти дни, но Пётр, конечно, уже всё знал – дурные вести крылаты. Увидеться бы с ним на прощанье, переброситься хоть парой слов. Повиниться бы ей перед ним, что не хватило у неё твёрдости, стойкости?..
«Встретиться – засватанной»? – Мария вздрогнула. Нет, не имеет она теперь на это права.
Скоро войдёт она в добротную, просторную хату Масловых. Как там со свекровкой жизнь сложится? Сильно ли грызть будет?.. А Николай… Не по сердцу он ей, но придётся смирить сердце…
– Самогона нужно нагнать, кабанчика заколоть придётся, забьём пять-шесть курей, – донеслись до Маши слова отца.
– Надо в Смоленск съездить – хорошего белого ситцу на платье купить, – откликнулась мать. – А шить отдадим Еремеихе. А фата есть – кружевная! Мать-покойница сплела мне на венчание. Тридцать два года в сундуке лежит… И платок ещё новый Мане надо купить. Большой, яркий, с цветами. И ботинки. Не в лаптях же под венец идти.
Рокотовы начинали готовиться к свадьбе.
В хате повисли унылые сизые сумерки.
***
Уныло в эти дни было и в хате у Громовых. Даже младшие дети – Матрёна, Гришка, Тимоха, Акулина – притихли, будто понимая, какая у старшего брата на сердце тоска.
– Что с богатым тягаться? – только и сказала мать, но, увидев, как колюче зыркнул на неё старший сын, тут же примолкла и завозилась у печи.
– Ну и хорошо, что так вышло, – тяжело сказал Пётр. – Найду другую. Богатую. Всё лучше, чем эту голячку брать.
В его словах звучали тоска и боль. Нужно было как-то оборвать этот невыносимый разговор. Он судорожно отодвинул миску, едва не расплескав борщ, и опрометью выскочил из хаты.
***
В бесконечных хлопотах и суете три недели пролетели, как один день. В последние предсвадебные дни в Машиной хате без устали пекли, варили и жарили – каравай, хлеб, мясо.
Накануне свадьбы устроили небольшой девичник – позвали трёх Машиных подружек – Варвару, Аглаю и Марфу. Посидели пару часов с чаем и яблочным пирогом. Невеста тихая, грустная была – словно собиралась не под венец, а в могилу.
На следующий день, в воскресенье, Прасковья и Степан с самого утра хлопотали у телеги – украшали упряжь яркими разноцветными лентами, устилали телегу мягким сеном, покрывали его новым домотканым сукном.
Наконец, Прасковья окинула внимательным, оценивающим взглядом телегу и повернулась к мужу:
– Маню одевать пора.
Тот нервно сглотнул:
– Ты иди, а я коня запрягу и тоже приду.
…Когда Степан вошёл в дом и увидел дочь – стройную, невероятно красивую, с тяжёлой, тщательно заплетённой косой, в длинном белом платье, которое так ей шло, в венке из крупных белых бумажных цветов, в высоких чёрных кожаных ботиночках (это были первые ботинки Маши) и кружевной невесомой фате, его глаза повлажнели.
Вдали послышался резкий визг дудки, следом кто-то врезал на гармошке – полилась громкая, нестройная трель. Всё ближе, ближе…
– Едут! Едут! – вбегая в дверь, громко закричала высокая, чернявая Аглая.
Музыка на минуту оборвалась, а затем грянула с новой силой, и в хату ворвался Николай – шумный, нарядный, весёлый. Он был при костюме, в высоких хромовых сапогах, его цепкие зеленовато-карие глаза радостно блестели.
– Невесту задёшево не отдадим! – задиристая Аглая смело вышла вперёд, держа в руках глубокую глиняную миску.
Жених усмехнулся и высыпал в миску полную горсть монет.
Все засмеялись, Марфа, Варвара и Аглая весело, сыпля шуточками, стали пересчитывать деньги.
Прасковья и Степан, заметно волнуясь, благословили жениха с невестой.
Мария нервно вздохнула, накинула поверх платья длинную тёмно-зелёную поддёвку (Николай помог – придержал рукав) и двинулась к выходу из хаты.
Стоял тихий, тёплый, золотой осенний день. Маша с подружками выехали со двора первыми. На улице собралась небольшая толпа – примерно половина деревни. И сразу же по невесте заскользили оценивающие, завистливые женские глаза.
И вдруг Маша вздрогнула всем телом. Пётр! Он тоже был здесь. «Дежурил» ли Громов у дома невесты или оказался здесь случайно? Их взгляды встретились всего на миг – он смотрел на неё тяжело, с обидой во взгляде. Жгучий жар бросился в лицо девушке.
Дороги Маша не помнила – вздрогнула, будто очнувшись, только когда телега остановилась у низенькой церковной ограды.
Венчание тоже не отложилось в памяти: помнила лишь, как тускло мигала свеча в руке, строгие глаза пожилого священника, и как вздрогнула, будто от испуга, почувствовав на пальце тонкий, холодный ободок обручального кольца.
Когда молодые вернулись из церкви, во дворе перед Машиной хатой уже стоял низенький колченогий стол, а на нём – две маленьких чарки с самогоном и два толстых ломтя хлеба, щедро намазанных мёдом.
– Чтобы сладкая жизнь была! – услышала Маша прерывающийся от слёз голос матери.
Поклонившись родителям, молодые выпили, закусили и вошли в хату. Их посадили рядом – в углу под иконами.
От самогона Маше стало легко, в голове зазвенело, исчезла грусть, щёки загорелись ярким румянцем, и вдруг почти поверилось – жизнь сложится, всё будет хорошо.
Гости много ели, много пили, громко разговаривали и смеялись. Маша с трудом заставила себя съесть кусочек жареного мяса, больше в рот ничего не лезло. Она с затаённой тоской и щемящей болью в сердце оглядывалась по сторонам, и такой милой, родной, дорогой казалась девушке тёмная, тесная родительская хата!
Наконец, поделили большой, красивый, золотистый свадебный каравай, украшенный сверху двумя маленькими птичками из теста.
Свекровь – высокая, на удивление худая женщина с почти бесцветными большими блекло-голубыми глазами – аккуратно сняла с невестки венок, длинную кружевную фату, и повязала яркий цветастый платок.
Мария увидела, как Мирон и Алёша – младшие братья Николая – выносят с хаты небольшой деревянный сундук – её приданое. Она вздрогнула и со страхом посмотрела на мужа.
Дорога до нового дома почти не отложилась в памяти - Маша помнила лишь, как сильно трясло телегу и как всё время жадно жался к ней Николай.
…Когда молодые остались, наконец, одни на своей половине, Мария с ужасом посмотрела на массивную железную кровать, и по её спине пробежал холодок. Она медленно – медленно разделась и нырнула под одеяло.
Она едва удержалась от крика, когда её ноги коснулась холодная ступня Николая, а когда муж потянулся к ней – в страхе отпрянула на самый край кровати…
***
Снова плыл над Сосновкой тёплый, щедрый на солнце июнь.
– Маня! – из хаты долетел до Маши голос свекрови, – Мишенька проснулся. Покорми, а я свёклу дополю.
Мария бросила на землю тяжёлую тяпку и поспешила к сыну, а свекровь, выйдя на крыльцо, привычно перевязала тонкий белый платок, перекрестилась, засеменила к грядкам и начала борьбу с сорняками.
Вынув из люльки сына, Мария опустилась на лавку и приложила ребёнка к груди. Отдыхая в прохладной тишине хаты, она с тихой, ласковой улыбкой смотрела на мальчика.
Почти два уже Мишке. Какой крепыш! На шейку малыша спадали давно не стриженные, светло-русые, как у Николая, волосы. А брови – красивые, тёмные брови – её, Машины.
Когда сын, уснув, выпустил грудь, Мария ещё некоторое время сидела неподвижно, будто боясь потревожить его сон, и улыбалась своим мыслям. Затем вздохнула, осторожно поцеловала ребёнка и положила его в люльку.
«Надо сходить к своим, – мелькнула мысль. – Пока все возятся с косами, надо сходить».
Мужская половина семьи – свёкор, муж и младшие братья Николая – с самого утра клепали и точили косы за хлевом: на днях собирались за деревню, на дальний луг – косить.
Маша торопливо вышла из хаты. Свекровь копалась на заросших сорняками грядках – полола:
– Я до своих схожу – мать приболела. Простыла где-то в такую жару.
Лукерья Кузьминична подняла голову. Её бронзовое от загара лицо, казавшееся ещё более тёмным в обрамлении тонкого белого платка, ещё хранило следы былой красоты.
Да, в юности Луковка (так любовно звали её родители) была редкой красавицей: высокая, гибкая, чернобровая, налитая силой, с длинной тёмно-русой косой и огромными голубыми глазами. Лукерья была родом из Ямного, Филипп Маслов увидел её, семнадцатилетнюю, в церкви на Пасху – и пропал. Хотел было привести в дом богатую невесту с приданым, а влюбился в голячку и женился на Лукерье – бедной и красивой, старшей из восьми детей в семье.
Впрочем, муж быстро пресытился её красотой, стал поднимать на Лукерью руку, попрекать её куском хлеба, говорить, что он её «босой и голой» взял.
В Марии – такой же бедной и красивой – Лукерья видела себя, и была неизменно добра и ласкова с невесткой.
– Сходи, Маня, – откликнулась свекровь. – Я за Мишкой пригляжу. Мёду немного возьми, яиц, и липы с полынью, чтоб не с пустыми руками.
С холщовой торбой на плече, Маша торопливо шла пыльной улицей между двух рядов тёмных хат, огороженных неровными, кое-где покосившимися заборами.
Было начало июня, лето ещё только входило в силу, ещё не покрылась душистыми цветами огромная старая липа. На небе пучились, наливались угрожающей синевой тяжёлые облака. Налетел встречный ветер, сыпанул в глаза песок, разбудил древнюю липу.
«Будет гроза», – зажмурившись, подумала Маша и прибавила шагу.
Она миновала высокую старую липу – их незабвенную липу – лишь на мгновение задержав взгляд на тёмной скамейке под деревом. И чётко, до мельчайших подробностей, всплыл в памяти их с Петром первый вечер тут… Что-то тёплое, нежное, сладостное подступило к сердцу.
Мотнув головой, молодая женщина отогнала воспоминания: «Я четыре года замужем, Петя давно женат. У меня сын, у него – дочка. Что толку вспоминать? Чай, не вольная девка. Было – сплыло».
…Четыре года Машу душила бесконечная, нудная, тяжёлая работа. Заботы, заботы, заботы… Николай часто бывал неласков с женой, случалось, и руку на неё поднимал, старик Маслов в глаза называл Марию голячкой. Лукерья всё видела, сочувствовала невестке, но молчала…
Вот и родная родительская хата. Какой же милой, дорогой показалась она Маше! Из хлева донеслось густое мычание коровы. Отец возился во дворе с косой – клепал, мать, укрытая старым лоскутным одеялом, тихо лежала в доме на лавке.
Мария увидела мать – и острая жалость, словно ножом, полоснула по сердцу. В последнее время Прасковья как-то незаметно вконец поседела, похудела, согнулась. Сдаёт мать, стареет…
Когда Мария осторожно села рядом, Прасковья – осунувшаяся, побледневшая, с обведёнными тёмными кругами глазами – вдруг с усилием приподнялась и вытащила из-под одеяла смуглую худую руку.
– Прости, Маня! – слабый голос пожилой женщины дрожал. – Думали мы с отцом: за Масловым одета, обута будешь. Сыта будешь всегда, – губы матери искривились, она говорила с болью, сквозь слёзы. – Прости! – она схватила дочь за запястье жилистой смуглой рукой с обломанными ногтями.
– Ничего, мама, ничего. Всё как-нибудь будет…
Прасковье вдруг подумалось, что замужем дочь разучилась улыбаться и стала молчаливой: не до улыбок былой озорнице, не до разговоров былой щебетунье…
Наконец, окончив работу, пришёл со двора отец – усталый, понурый, ссутулившийся. Наскоро поужинали чем было.
Маша провела в родительской хате весь вечер. Возвращалась к себе, когда Сосновку уже окутывали ласковые, мягкие летние сумерки. Под вечер стало сильно парить, а тяжёлые облака, разрастаясь, всё кружили в небе – видно, ночью всё же будет гроза.
Неподалёку от своей хаты Мария заметила Акулину Громову. Юная девушка была странно бледной, а её глаза блестели от слёз:
«Что это с ней? Будто ждёт кого-то?» – мелькнула мысль.
Увидев Машу, Акулина вздрогнула, повернулась и быстро пошла прочь. Споткнулась, едва не упала, оглянулась настороженно, зверовато, и почти перешла на бег.
Автор: Наталия Матейчик