Часть 9. Глава 100
Холодный, безжизненный свет ярких, режущих глаза светодиодных ламп отражался от бледно-зеленых стен комнаты для допросов, делая и без того гнетущую атмосферу совершенно невыносимой. Доктор Береговой сидел на неудобном пластиковом стуле, положив руки перед собой на металлический стол. Его запястья были по-прежнему скованы наручниками, хотя совсем недавно Данила видел, что в Норвегии давно уже к задержанным применяют пластиковые стяжки, – они менее травматичны. «Расстарались для русского человека», – хмыкнул про себя врач.
Напротив него расположились двое: суровый, молчаливый следователь Георг Кирульф с выцветшими глазами, чьи предки несколько веков назад были викингами, но их потомок давно растерял их мужественность, и молодой человек с полированными ногтями и несколькими колечками в обоих ушах, представившийся переводчиком. Его звали Эрик, и он говорил по-русски почти без акцента, лишь изредка спотыкаясь на сложных оборотах.
– Господин Береговой, – начал следователь, и его слова, переведенные «окольцованным», как мысленно прозвал его врач, прозвучали очень неприятно, – мы вынуждены сообщить вам, что отныне вы являетесь главным подозреваемым в убийстве Ларса Гундерсена. Ваши отпечатки пальцев найдены на месте преступления, а свидетели видели, как вы проникали в его дом.
Данила устало потер переносицу. Он повторял им это уже в пятый раз.
– Я не убивал его, – голос медика был хриплым от многочасового допроса. – Я врач и приехал в Норвегию, чтобы найти свою жену, доктора Марию Званцеву. Ларс, возможно, был последним, кто ее видел. К тому же мне сказали, что она вышла в море на принадлежащем ему катере. Я всего лишь хотел задать ему несколько вопросов.
Следователь оставался невозмутим. Он что-то коротко сказал по-норвежски, и Эрик перевел:
– У вас нет алиби на момент смерти господина Гундерсена. И у вас был мотив. Возможно, он отказался с вами говорить, вы вышли из себя.
– Это бред сивой кобылы! – взорвался Данила. – Я требую связаться с российским консульством! Я иностранный гражданин, и у меня есть права!
Следователь равнодушно пожал жирными плечами.
– Ваше право, господин Береговой, – согласился он. – Мы уведомим консульство. А пока, согласно нашим законам, вам будет предоставлен государственный защитник.
Данила с недоверием посмотрел на него. Он ожидал чего угодно, но не этого. В его представлении, консул должен был ворваться сюда, размахивая дипломатическим паспортом, и вызволить его из этого кошмара. Вместо этого ему предлагали местного адвоката, который еще неизвестно, что из себя представляет.
Через пару минут дверь открылась, и в комнату вошел невысокий, суетливый мужчина в помятом костюме. Его бегающие глазки и нервная улыбка сразу вызвали у Данилы антипатию.
– Добрый день, – пробормотал он по-русски, протягивая Даниле влажную ладонь. – Меня зовут Кнут Хауген. Я ваш адвокат.
Данила проигнорировал рукопожатие, сцепив пальцы в замок.
– Я требовал консула, – отрезал он.
– Консул – это слишком долгая процедура, – заюлил Хауген, присаживаясь на стул рядом с Данилой. – А действовать нужно быстро, – он посмотрел на следователя с переводчиком. – Господа, пожалуйста, оставьте меня наедине с клиентом, – сказал по-русски, Эрик перевёл. Кирульф снова пожал плечами, сделал знак окольцованному, и они оба вышли.
– Послушайте, господин Береговой, – зашептал адвокат, обдавая Данилу запахом лука, отчего у врача свело желудок от отвращения и одновременно голода, – у полиции против вас серьезные улики. Но норвежская судебная система гуманна. – Он понизил голос до заговорщицкого шепота: – Я говорил со следователем. Если вы признаете вину, раскаетесь… непредумышленное убийство в состоянии аффекта… они готовы пойти на сделку. Вам дадут минимальный срок. Лет пять. А с учетом хорошего поведения выйдете через три года.
Данила смотрел на адвоката, как на умалишённого, не веря своим ушам. Этот человек, который должен был его защищать, с порога предлагал ему сдаться.
– Вы с дуба рухнули? – провозгласил он. – Я невиновен! У меня не было никакого мотива убивать лодочника!
– Мотив всегда можно найти, – вздохнул Хауген, и его глазки забегали еще быстрее. – Ревность, деньги, старые обиды… Поверьте мне, я давно в этом бизнесе. Система вас перемелет. А так… у вас есть шанс выйти на свободу относительно молодым человеком. Подумайте. Норвежские тюрьмы – это не русские лагеря в ледяной Сибири. Это почти санаторий.
– Я не собираюсь сидеть в «санатории» за преступление, которого не совершал! – Данила вскочил, опрокинув стул. – Убирайтесь! Я буду ждать консула!
Хауген испуганно отшатнулся.
– Как знаете, господин Береговой, – пролепетал он, пятясь к двери. – Но подумайте над моим предложением. Это ваш единственный шанс.
Дверь за ним захлопнулась, оставив Данилу одного в ледяном молчании комнаты для допросов. Ощущение было такое, словно стены сжимаются вокруг него. Он был в чужой стране, обвиненный в убийстве, без связи с внешним миром, и единственный человек, который по закону должен был ему помогать, оказался предателем. Отчаяние ледяной волной захлестнуло его.
Врач поднял стул, тяжело опустился на него, согнул руки в локтях и положил голову в раскрытые ладони. «Да чёрт с ним, с убийством этим. Разберутся, у меня ни мотива, ни улик, я вообще там случайно оказался, – расстроенно думал Данила. – Маша-то где?! Что с ней случилось?!» Он снова начал волноваться о беременной супруге, не понимая, как ему выбраться из этой ловушки, чтобы снова отправиться на ее поиски.
***
Я беспокоюсь за Данилу, он уже не звонил четыре дня. Да, в вихре новых дел, обрушившихся на меня лавиной из-за назначения главным врачом клиники имени Земского, я вообще теряю разницу между днём и ночью, принимая дела, решая текущие вопросы. Но куда пропал Береговой? Сначала Маша Званцева, теперь он. Вся их семья исчезла!
Телефонный звонок в российское консульство в Осло не принес облегчения. Вежливый, но безразличный голос на том конце провода сообщил, что у них нет никакой информации о господине Даниле Береговом.
– Простите, Эллина Родионовна, мы не можем отслеживать передвижения всех российских граждан на территории Норвегии, – сухо пояснил сотрудник дипломатического представительства. На мой взволнованный вопрос, что же мне делать, он посоветовал обратиться в норвежскую полицию. Круг замкнулся.
Тревога сжимает сердце ледяными тисками. Данила и Маша – мои самые близкие друзья. Не могу и не хочу верить, что с ними могло произойти что-то нехорошее. Да где? В безопасной, можно сказать стерильной в криминальном смысле Норвегии, что ли?! Да там люди на пустой улице на красный светофор переходить не станут, а если он сломался, начнут звонить в муниципалитет и требовать починить, чтобы они смогли наконец оказаться на той стороне улицы.
Утрирую, конечно. И всё-таки. Маша поехала разбираться с тем, что произошло с наследством ее почившей тётушки. Пропала. Данила, узнав об этом, не раздумывая, бросил все и поехал за ней. И вот теперь от него тоже ни слуху, ни духу. Снова и снова прокручиваю в голове наш последний разговор. Он звонил из маленького норвежского городка, говорил, что напал на след Маши, что нашел человека, который видел ее последним. Голос его звучал устало, но в нем слышалась надежда. И вот уже четыре дня – тишина.
Мой кабинет, еще недавно казавшийся мне довольно уютным, теперь давит. Бесконечные совещания, отчеты, хозяйственные проблемы, – все это кажется мелким и ничтожным по сравнению с тем, что происходит с моими друзьями. Я смотрю на стопки бумаг на своем столе и понимаю, что не могу просто сидеть сложа руки.
Перебираю разные варианты. Сама дозвониться ни до Маши, ни до Данилы не могу. Это раз. Полиция ничего не скажет, Береговой уже проверил. Это два. Да и с чего бы им со мной делиться информацией? Я ведь не связана с моими потеряшками родственными узами. Соврать, что я сестра Званцевой? Всё равно ничего не скажут. Или всё-таки попробовать? Но куда звонить?
Ищу телефонный номер полицейского участка городка Хортен. Звоню туда и по-английски, которым в совершенстве овладела во время стажировки в Австралии, спрашиваю, есть ли у них информация насчёт гражданина России Данилы Берегового? Или его супруги Марии Званцевой?
– Береговой? – по слогам спрашивает женский голос.
– Да-да, он самый. И Званцева. Мария Званцева.
– Господин Береговой задержан по подозрению в убийстве. Простите, но другой информации предоставить вам не могу.
Молча кладу телефон на стол, ощущая, как холодный пластик неприятно липнет к вспотевшей ладони. Я в шоке. Полном, оглушающем. Чтобы Данила, мой уравновешенный, интеллигентный и гуманный друг, и кого-то убил?! За что, почему?! В голове вспыхивают и гаснут десятки вопросов, один абсурднее другого. Меня охватывает ледяная волна паники, сковывающая дыхание. Первое, почти животное желание – бросить всё, сорваться с места и рвануть туда, в эту холодную, чужую Норвегию, чтобы вызволить его, вырвать из лап этого нелепого обвинения и вместе броситься на поиски Маши. Да, но Маша… Женщина из норвежской полиции так ничего и не ответила на мой вопрос о ней, а это значит, или действительно ничего не знает, или… Страшная, уродливая мысль назойливой мухой вьется в сознании, и я отгоняю ее, боясь даже облечь в слова.
Береговой не мог этого сделать. Не мог. Это какая-то чудовищная ошибка, нелепая, трагическая случайность. Может, Данила арендовал машину, не справился с управлением на незнакомой дороге и кого-то сбил? Боже, целая гора вопросов, и ни одного ответа! Понимаю, что голова идет кругом, а реальность настойчиво требует моего внимания.
Секретарь деликатно напоминает о плотном графике. Я вернула на должность Александру Фёдоровну Романову, несправедливо смещённую моей предшественницей Мороз, и даже с повышением. Теперь она не просто секретарь, а руководитель моего аппарата. Звучит солидно, но расширения штата не случилось (разве что повышения зарплаты, но я изыскала возможность, Романова это заслужила): в ее подчинении теперь все секретари клиники, от заведующих отделениями до моих заместителей. «Пусть держит это бабье царство в железном кулаке», – с мстительным удовлетворением подумала я, подписывая приказ. Руководство такой махиной требует не только медицинских знаний, но и навыков управленца, экономиста и юриста.
– Александра Фёдоровна, дайте мне десять минут, – мой голос звучит глухо и отстраненно. – Меня пока ни для кого нет. Совсем ни для кого.
Когда дверь за ней закрывается, я прохаживаюсь по кабинету, мучительно соображая, что делать. Попросить помощи у подчинённых генерал-полковника Громова? Вряд ли они станут заниматься делом, которое находится вне их юрисдикции. Обратиться в нашу полицию? И что я им скажу? «Помогите вызволить из норвежской тюрьмы моего друга, которого обвиняют в убийстве»? Звучит, как бред сумасшедшей. Дипломатические отношения между Россией и Норвегией, несмотря на долгую историю, порой бывают напряженными, и каждая из стран ревностно охраняет свой суверенитет. А теперь так и подавно все прошлые слова о «добрососедстве» позабыты.
Когда отпущенные десять минут почти истекают, я в отчаянии набираю номер единственного человека, который, возможно, сможет помочь: бывшего начальника Питерского УГРО, полковника в отставке Дорофеева.
– Рад вас слышать, Эллина Родионовна, – его глубокий, спокойный баритон действует на меня как успокоительное, и паника на мгновение отступает.
– Алексей Иванович, здравствуйте… – и дальше, сбиваясь, путаясь в словах и мыслях, извиняясь за свою наглость (ведь он совсем недавно помог отыскать моих родителей, а я снова лезу со своими проблемами), излагаю ему всю эту дикую историю. Про Машу, про Данилу, про их таинственное и жуткое исчезновение в Норвегии. Дорофеев слушает молча, не перебивая, давая выговориться. Когда мой сбивчивый рассказ подходит к концу, он на несколько секунд задумывается.
– Хорошо, Эллина Родионовна, – наконец произносит Алексей Иванович. – Пришлите мне все данные, которые у вас есть: полные имена, фамилии, даты рождения, последнее известное местоположение. Я посмотрю, что можно сделать по своим старым каналам. Но, поймите правильно, ничего не обещаю. Норвегия – не наша юрисдикция, и вопросы экстрадиции решаются на очень высоком уровне, часто с политическим подтекстом.
Его слова скупы, но в них впервые за последние часы для меня звучит нотка надежды. Я думаю о том, что если кто-то и сможет помочь в этой почти безнадежной ситуации, то это именно Дорофеев. Человек из той самой структуры, которая, как мне всегда казалось, может достать из-под земли кого угодно. Немедленно отправляю ему всю имеющуюся у меня информацию и замираю в ожидании. Это все, что я могу сейчас сделать – ждать и отчаянно надеяться, что этот кошмар скоро закончится, и мои друзья вернутся домой живыми и невредимыми.
***
Данилу перевели в следственный изолятор на окраине Осло. Вопреки словам адвоката Хаугена, это место меньше всего походило на санаторий. Скорее, на современную, хорошо оборудованную, но все же тюрьму. Его одиночная камера была небольшой, но чистой, с кроватью, столом и санузлом. В стене имелось узкое, зарешеченное окно, из которого открывался вид на серые воды фьорда и скалистые берега, поросшие низкорослым лесом. Эта суровая, холодная красота действовала на узника угнетающе.
Дни тянулись бесконечно долго, похожие один на другой. Подъем, завтрак, прогулка в крошечном дворике, обед, ужин, отбой. Его несколько раз вызывали на допросы, но он упорно молчал, требуя встречи с консулом. Следователь, видя упорство русского доктора, становился все более жестким. Он давил на Берегового психологически, рисуя мрачные картины будущего, пугал пожизненным заключением.
Данила начал терять счет времени. Изоляция и постоянный стресс делали свое дело. Он почти не спал, его мучили кошмары, в которых он видел Машу, зовущую его на помощь. Врач чувствовал, как воля начинает давать трещину. Иногда казалось, что проще было бы согласиться на сделку с правосудием, признать свою вину и получить свой срок. Но мысль о том, что он предаст себя и память о Маше, останавливала.
Однажды к нему в камеру вошел тюремный психолог. Это был пожилой, седовласый мужчина с добрыми, усталыми глазами. Он говорил по-английски и предложил Даниле свою помощь.
– Я вижу, что вам тяжело, господин Береговой, – сказал он. – Это нормально в вашей ситуации. Но вы не должны замыкаться в себе. Разговор помогает справиться со стрессом.
Данила сначала отнесся к нему с недоверием, но психолог был настойчив. Первая беседа заняла минут десять, но затем «Коллега», как прозвал его Береговой, чтобы не называть по труднопроизносимой фамилии – Бьеркестранд (имя спросить не удосужился почему-то), словно притягиваемый магнитом, начал приходить каждый день. Понимая, что отвязаться не получится («Не драться же с ним, в конце концов, еще переломаю бедолагу», – подумал Данила, глядя на сухопарого «Коллегу»), стал с ним общаться.
Рассказал ему о Маше, о своей любви к ней, о том, как они мечтали о будущем. Он говорил о своей невиновности, о своем отчаянии и страхе. Психолог слушал очень внимательно, делая пометки в большом блокноте. Он не давал советов, не пытался его в чем-то убедить. Просто был рядом, и это приносило Даниле некоторое облегчение. Однажды, после очередного сеанса, «Коллега» сказал:
– Знаете, доктор Береговой, я вам верю. Не думаю, что вы способны на убийство. Но система правосудия слепа. Ей нужны факты, доказательства. И пока у вас их нет, вы будете здесь. По крайней мере, еще… – он посмотрел на часы, – месяц.
Эти слова поразили Данилу. Не то, что придётся здесь столько проторчать. Впервые за все всё время в лапах норвежского правосудия кто-то ему поверил. Ну, или сделал вид. В любом случае, это придало узнику. Береговой решил, что не сдастся и будет бороться до конца.
Тем временем адвокат Хауген снова появился на горизонте. Он пришел к Даниле с тем же предложением – сделка со следствием.
– Полиция нашла нового свидетеля, – сообщил, избегая смотреть доктору Береговому в глаза. – Он утверждает, что видел, как вы ссорились с Ларсом незадолго до его смерти. Ваше положение ухудшается с каждым днем. Это ваш последний шанс.
Врач молча смотрел на незваного посетителя, и в его взгляде было столько презрения, что Хауген поежился.
– Я уже сказал вам свой ответ, – произнес Данила ледяным тоном. – Я невиновен. А теперь убирайтесь.
Хауген ретировался, Данила остался один со своими мыслями. Он понимал, что время работает против него. Ему нужно было что-то делать, как-то действовать. Но как, находясь в четырех стенах тюремной камеры? Он подошел к окну и посмотрел на фьорд. Где-то там, за этими холодными водами, была разгадка тайны исчезновения Маши. И он должен был ее найти. Ради нее, себя и их будущего ребёнка.