Часть 9. Глава 99
Возвращение медсестры Полины Каюмовой на службу и доктора Михаила Глухарёва в родной город было пронизано щемящей нежностью прощания и робкой надеждой на скорую встречу. Они оба, закаленные суровой школой полевой медицины, понимали, что такое долг, но расставаться все равно было невыносимо тяжело. Поездка в Казань, к маме Полины, неожиданно для них самих превратилась в короткий, но ослепительно счастливый «медовый месяц». Точнее, лишь две недели. Они жадно впитывали каждую минуту, проведенную вместе, словно пытались наверстать упущенное за годы одиночества и восполнить запасы тепла на грядущую разлуку.
Михаил, шагая по знакомым с детства улицам родного города, чувствовал себя чужим. Все вокруг казалось каким-то мелким, незначительным по сравнению с той огромной, настоящей жизнью, которую он вел там, на передовой. Даже фантомная боль в ноге, ставшая его постоянной спутницей, здесь, в тишине мирного города, ощущалась острее, как несправедливое напоминание о том, что он, возможно, окончательно выбыл из строя.
Военно-врачебная комиссия, которую должен был пройти доктор Глухарёв, представлялась ему пустой формальностью. Он был уверен в силах, в своих руках, которые за годы практики обрели почти мистическую чувствительность и точность. Что значит хромота для хирурга? Главное – ясная голова и твердые пальцы, опыт и знания. С этими мыслями Михаил и вошел в кабинет, где заседала комиссия во главе с её председателем – седым полноватым полковником медицинской службы Иваном Николаевичем Поповым с усталыми, выцветшими глазами.
– Старший лейтенант Михаил Сергеевич Глухарёв… – он медленно пролистал личное дело, задержавшись на страницах с описанием ранения. – Да, случай, конечно, героический. Но, увы, для нас это ничего не меняет. Готовим документы на ваше списание в запас по инвалидности.
Слова полковника прозвучали для доктора Глухарёва как приговор. Он даже не сразу нашелся, что ответить, настолько дикой и нелепой показалась ему эта ситуация.
– Как… в запас? Иван Николаевич, да вы что! Какая инвалидность? – наконец выдавил он из себя. – Я действующий хирург, я готов работать!
– Михаил Сергеевич, поймите, есть устав, есть положение о военно-врачебной экспертизе, – примирительно сказал полковник. – Ваше ранение попадает под категорию, с которой дальнейшая служба невозможна.
– Но это же абсурд! – взорвался Глухарёв. – Для хирурга главное – руки, а не ноги! Я могу оперировать, спасать жизни!
Началась долгая, изнурительная борьба. Михаил спорил, доказывал, убеждал. Он приводил в пример великих хирургов прошлого, которые творили чудеса, будучи порой даже прикованными к инвалидному креслу. Он говорил о своем опыте, о сотнях спасенных жизней, о том, что его знания и навыки сейчас, как никогда, нужны армии. Но все было тщетно. Члены комиссии, словно запрограммированные роботы, твердили одно: «Не положено».
Поняв, что пробить эту стену из равнодушия и формализма невозможно, Михаил решил идти другим путем. Он начал ходить по инстанциям, обжалуя решение ВВК. Сначала обратился к городскому военному комиссару, но тот лишь развел руками: «Ничем не могу помочь, решение принимает областная комиссия». Тогда Глухарёв поехал в областной военкомат. Там его ждало такое же холодное, бюрократическое равнодушие. Его заявление приняли, пообещали рассмотреть в установленные законом сроки, но по глазам чиновников врач понял, что это пустая трата времени.
Недели тянулись мучительно долго. Михаил звонил Полине, и каждый их разговор был для него как глоток свежего воздуха. Она верила в него, поддерживала, и это давало силы не опускать руки. Но с каждым днем надежда таяла. Глухарёв чувствовал себя выброшенным на берег, ненужным, списанным со счетов.
И тогда, в один из таких беспросветных дней, он принял отчаянное решение. Узнал, что по утрам в понедельник у губернатора области проходит планерка. В его голове созрел дерзкий, почти безумный план.
В понедельник, почти за час до начала работы региональной администрации, Михаил уже был у ее здания. Он ждал, нервно расхаживая по тротуару, и с каждой минутой его решимость крепла. Наконец, к зданию подъехал кортеж – два черных служебных автомобиля: один представительского класса, второй внедорожник. Из второго выскочили дюжие охранники, перекрыв территорию, из первой неспешно выбрался высокий, подтянутый мужчина – губернатор. Михаил решительно шагнул ему навстречу.
– Стоять! – двое охранников мгновенно преградили ему путь. Один встал напротив, другой сунул руку под пиджак, – явно потянулся за пистолетом.
– Пропустите меня! – потребовал Михаил. – Я военный хирург, старший лейтенант медицинской службы Глухарёв! Мне нужно поговорить с губернатором по срочному делу!
Главный областной чиновник, услышав крик, обернулся. Его лицо, обветренное, с резкими, волевыми чертами, не выражало ни удивления, ни испуга. Он внимательно посмотрел на Михаила, на его отчаянные, полные решимости глаза.
– Пропустите. – спокойно приказал охранникам.
Они нехотя подчинились. Михаил подошел к губернатору, крепко пожал протянутую руку.
– Анатолий Александрович…
– Я слышал, – прервал его тот. – Пройдемте ко мне.
В просторном, отделанном деревом кабинете губернатора пахло и кофе. Хозяин кабинета, – насколько доктор Глухарёв узнал из его биографии, Анатолий Александрович прошёл путь от курсанта Рязанского училища ВДВ до подполковника спецназа, – жестом указал Михаилу на стул, сам, сняв пиджак и повесив на отдельно стоящие плечики, расположился напротив.
– Как вас зовут? – спросил он.
– Михаил Сергеевич.
– Внимательно вас слушаю. Простите, во времени ограничен. Пять минут.
И доктор Глухарёв рассказал. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но в его словах было столько искренней боли, столько праведного гнева, что губернатор слушал, не перебивая, с напряженным вниманием. Врач рассказал о своем ранении, о работе в полевом госпитале, о решении комиссии, которое он считал несправедливым и абсурдным. Когда закончил, Анатолий Александрович несколько секунд молчал, постукивая пальцами по столу. Затем подошёл к своему столу, поднял трубку телефона правительственной связи и набрал номер.
– Иван Николаевич, доброе утро, – сказал он в трубку. – Это губернатор. Узнали? Вот и отлично. У меня тут сидит военный хирург, старший лейтенант Михаил Сергеевич Глухарёв. Он был у вас недавно. Да, да. Я ознакомился с его делом. Считаю, что решение комиссии было преждевременным. Прошу вас пересмотреть. Нашей армии нужны такие специалисты. Да, в кратчайшие сроки. Спасибо.
Он положил трубку и посмотрел на Михаила.
– Обратитесь снова в ВВК. Они вынесут другое решение.
Анатолий Александрович протянул Михаилу руку, и тот, все еще не веря своему счастью, крепко пожал ее.
Из здания администрации доктор Глухарёв не шел – он летел. Ощущение победы, такое желанное и почти забытое, пьянило. Всего через пару часов уже торопился домой, имея на руках положительное решение комиссии, чтобы скорее собрать вещи, позвонить Полине и обрадовать ее. Впереди его ждала настоящая мужская работа, ждали товарищи, ждала любимая. Жизнь продолжалась.
Дома врач собирал вещи лихорадочно, боясь, что наваждение рассеется. Старый армейский вещмешок наполнялся быстро: смена белья, нехитрые туалетные принадлежности, несколько книг в мягких обложках. Он позвонил Полине, и её счастливый, срывающийся голос стал лучшей наградой за недели унизительной борьбы с бюрократической машиной.
– Миша, я знала! Я верила в тебя! – кричала Каюмова в трубку, и он слышал, как где-то рядом радостно смеётся Алсу Гатаевна. – Когда тебя ждать?
– Завтра утром выезжаю. Поезд в девять. Через трое суток буду в госпитале.
– Я буду ждать! Помогу Марусе губадию испечь!
Глухарёв счастливо рассмеялся, вспомнив вкус этого праздничного татарского пирога, который стал для него символом обретения новой семьи. Мысли о Полине, её тёплых руках и бездонных глазах, согревали душу. Казалось, всё наконец-то встало на свои места. Он вернётся к любимой женщине, вернётся к делу всей своей жизни – спасению людей.
Однако реальность оказалась не такой радужной, как представлялось в эйфории от одержанной победы. Прибыв в штаб группировки, в состав которой входил госпиталь, он первым делом направился в отдел кадров. Его начальник, майор с усталым лицом, встретил врача без особого энтузиазма.
– А, старое Глухарёв. Вернулся, значит, – пробурчал он, перебирая бумаги на столе. – Мне тут звонили «сверху». Сказали восстановить. Только как я тебя восстановлю, если на твою должность уже человек назначен?
Михаил замер. Этого он никак не ожидал.
– Как назначен? Я же был в отпуске по ранению.
– Ну, ты был в отпуске, а потом тебе ВВК категорию «Д» – негоден к военной службе – присвоила. Вот мы и подсуетились, нашли замену. Боевые действия, доктор, ждать не могут, пока ты там оклемаешься. Нам хирурги нужны здесь и сейчас.
– Но я здесь! Я готов работать! – Михаил ударил кулаком по столу, но тут же осёкся, встретив спокойный, непроницаемый взгляд майора.
– Приказы не обсуждаются, доктор. Есть приказ о твоём увольнении, есть приказ о назначении нового хирурга. А приказа о твоём восстановлении в прежней должности нет. Есть только устная рекомендация «сверху». Понимаешь разницу?
Глухарёв понимал. Губернатор, обладая огромной властью в регионе, мог надавить на военкома и главу комиссии, но изменить штатное расписание в действующей военной части было не в его компетенции. Звонок Анатолия Александровича стал катализатором, заставившим военную бюрократическую машину повернуться в нужную сторону, но не мог отменить уже принятых решений.
– И что мне теперь делать? – глухо спросил он.
– Ждать, – пожал плечами майор. – Может, какая-нибудь должность освободится. Фельдшера в медпункт, например. Или в резервную часть куда-нибудь направят, в тыл. Будешь там призывников осматривать.
Это был удар под дых. После сложнейших операций на передовой, после спасённых жизней – осматривать призывников? Михаил почувствовал, как внутри всё закипает от бессильной ярости. Он вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла, а потом, махнув на всё рукой, поехал на прежнее место службы.
В прифронтовом госпитале его встретили по-разному. Медсёстры и врачи, с которыми он делил тяготы службы, радовались искренне. Они обнимали его, расспрашивали о здоровье, о реабилитации. Полина так вовсе светилась от счастья. Но начальник госпиталя, полковник медицинской службы Романцов, мечтающий о генеральских лампасах, встретил Глухарёва прохладно.
– Глухарёв? Какими судьбами? Я слышал, тебя списали.
– Пытаюсь восстановиться, товарищ полковник.
– Пытаешься? – усмехнулся начальник. – Зря стараешься. Война – не место для инвалидов. У нас тут раненые, а не клуб по интересам для реабилитации.
Слова Олега Ивановича резанули по живому. Именно этот человек, который должен был в первую очередь понимать ценность каждого специалиста, видел в нём лишь обузу. Михаил сжал зубы, чтобы не наговорить лишнего.
– Я хирург, а не спринтер. Мои руки в полном порядке.
– А если обстрел? Если придётся срочно эвакуироваться? Ты всех задержишь, – отрезал полковник и, потеряв к нему всякий интерес, отвернулся.
Вечером, в маленькой комнате жилого модуля, которую ему временно выделили, Михаил чувствовал себя разбитым. Он рассказал Полине о сложившейся ситуации.
– Ничего, Миша, не вешай нос, – утешала она. – Главное, что ты здесь, рядом. А с должностью что-нибудь придумаем. Может, стоит ещё раз к губернатору обратиться?
– Нет, – твёрдо сказал он. – Я не буду бегать и жаловаться. Я докажу, что нужен здесь.
С этого дня началась его новая борьба. Михаил приходил в хирургический корпус каждый день, как на работу. Официально числился в распоряжении командира части, ожидая назначения. Но сидеть без дела Глухарёв не мог. Помогал в приёмном покое, ассистировал на операциях, если его допускали, консультировал молодых медиков. Его опыт был значителен, и многие, видя рвение и профессионализм Михаила, обращались к нему за советом.
Новый хирург, занявший его место, 27-летний Тимур Гаврилович Абдуллаев, оказался молодым, амбициозным лейтенантом, только что из Москвы. Теоретических знаний у него было в избытке, а вот практического опыта, особенно в условиях военно-полевой хирургии, катастрофически не хватало. Поначалу он относился к Михаилу свысока, видя в нём списанного неудачника. Но после нескольких сложных случаев, когда именно подсказки Глухарёва помогли спасти, казалось бы, безнадёжных раненых, его отношение стало меняться.
На четвёртые сутки после возвращения Глухарёва в госпиталь привезли сразу несколько тяжёлых «трёхсотых» после артобстрела. Дежурная бригада сбивалась с ног. У одного из бойцов было сложное осколочное ранение брюшной полости с повреждением нескольких органов. Молодой хирург Абдуллаев, оценив масштаб повреждений, растерялся. Операция была на грани его возможностей.
Михаил, который в это время помогал в перевязочной, услышав о тяжёлом случае, не раздумывая, направился в операционную. Он быстро вымыл руки и, надев стерильный халат, встал рядом с Тимуром.
– Разреши? – тихо спросил он.
Тот на мгновение заколебался, но, увидев спокойную уверенность в глазах Глухарёва, кивнул. Михаил взял в руки инструменты. Его пальцы, казалось, жили своей жизнью. Они двигались быстро, точно, выполняя сложнейшие манипуляции с поразительной лёгкостью. Доктор работал вдохновенно, как художник, создающий шедевр. Ушивал повреждённые сосуды, восстанавливал целостность кишечника, удалял осколки, застрявшие в миллиметрах от жизненно важных артерий. В операционной стояла тишина, нарушаемая лишь писком мониторов и чёткими командами Глухарёва.
Через несколько часов, когда последний шов был наложен, Михаил отошёл от стола. Он был бледен от усталости, но в глазах его горел огонь.
– Жить будет, – сказал, снимая перчатки.
Абдуллаев смотрел на него с нескрываемым восхищением.
– Спасибо, коллега. Вы… вы спасли его.
Этот случай стал переломным. Слух о блестяще проведённой операции разнёсся по всему госпиталю. Но должности для него по-прежнему не было. Михаил оставался «за штатом», врачом-волонтёром без официальных прав и обязанностей. Это угнетало, но он не сдавался. Полина поддерживала его как могла. Каждый вечер они гуляли по небольшому парку возле госпиталя, и эти прогулки давали ему силы.
– Ты самый лучший, Миша, – говорила она, крепко держа его за руку. – Они просто слепы, если не видят этого. Но правда всё равно восторжествует.
Не прошло и двух дней, как после очередной массированной атаки противника в госпиталь хлынул такой поток раненых, что все операционные оказались переполнены. Не хватало ни врачей, ни медсестёр. Раненых размещали прямо в коридорах. Стоны и крики сливались в один непрерывный, душераздирающий гул. Начальник госпиталя, бледный и взмыленный, метался по отделению, отдавая распоряжения. В этот момент привезли попавшего под обстрел генерал-майора. Осколок повредил сонную артерию, и он был на грани смерти.
– Срочно в операционную! – крикнул Романцов. – Лучшую бригаду!
– Все операционные заняты, товарищ полковник! – доложил ему дежурный врач. – Везде «тяжёлые».
В этот момент в приёмное отделение вошёл Глухарёв. Он только что закончил помогать при сложной ампутации и выглядел измождённым.
– Есть свободная перевязочная, можно развернуть там, – сказал Михаил, оценив состояние генерала. – Но нужен анестезиолог и две сестры. И я буду оперировать.
Олег Иванович смерил его тяжёлым взглядом. В его глазах боролись сомнение и отчаяние. Генерал-майор умирал, и любая заминка могла стать фатальной.
– Действуй, Глухарёв, – наконец решился он. – Ответственность на мне.
То, что происходило дальше, было похоже на чудо. В считанные минуты в перевязочной была развёрнута импровизированная операционная. Михаил работал с холодной яростью, отгоняя мысли об усталости и несправедливости. Он боролся за жизнь человека, и в этот момент не имело значения, генерал это или простой солдат. Его руки творили невозможное. Он сумел остановить кровотечение, найти и ушить повреждённую артерию, стабилизировать состояние пациента.
Когда всё было кончено, и генерал-майора, уже пришедшего в сознание, перевезли в палату интенсивной терапии, начальник госпиталя подошёл к доктору Глухарёву.
– Спасибо, Михаил, – сказал Олег Иванович тихо, но так, чтобы слышали все. – Вы спасли ему жизнь.
На следующий день в госпиталь приехала комиссия из штаба округа. Генерал-майор, чувствуя себя уже лучше, рассказал о своём спасении. История об одноногом хирурге, который провёл уникальную операцию в перевязочной, произвела на комиссию сильное впечатление. Начались разбирательства. Подняли личное дело Глухарёва, заключение ВВК, приказы об увольнении и восстановлении, но без должности. Начальника госпиталя вызвали «на ковёр».
На следующий день Михаила пригласили в кабинет Романцова. Там, кроме полковника, бледного, как свежевыстиранная простыня, сидел и седовласый генерал из проверяющей комиссии.
– Садитесь, доктор Глухарёв, – сказал он. – Мы изучили ваше дело. Произошла чудовищная ошибка. Человек с вашим опытом и талантом – это достояние армии.
Он протянул Михаилу папку с документами.
– Это приказ о вашем восстановлении в должности ведущего хирурга госпиталя. С присвоением внеочередного звания капитана медицинской службы.
Михаил взял папку. Руки его слегка дрожали. Он смотрел на гербовую печать на приказе, и ему не верилось. Справедливость восторжествовала.
– Служу России! – только и смог выговорить он.
Вечером, когда он во время прогулки рассказал обо всём Полине, она заплакала от счастья.
– Я же говорила, Миша! Я же говорила!
Они стояли, обнявшись, под звёздным небом, и впереди у них была целая жизнь. Жизнь, в которой были любовь, призвание и служение своему делу. Михаил Глухарёв, одноногий хирург с золотыми руками, вернулся в строй и знал, что впереди ещё много спасённых жизней, много бессонных ночей у операционного стола, но теперь рядом с ним та, что даёт силы жить и побеждать.