Порой мне казалось, что я выучила наизусть все скрипы этой квартиры, все шорохи старого паркета, все вздохи Алевтины Петровны.
Тридцать лет – целый срок! – я жила в этом доме, сначала дочерью, потом незаметной тенью, ухаживающей за стареющей матерью, а потом и вовсе безмолвной служанкой при парализованной женщине, чьи воспоминания о прошлом были ярче, чем реальность.
Но даже спустя годы я не подозревала, что в стенах родного дома зреет предательство, способное расколоть мою жизнь на «до» и «после».
Зовут меня Ольга. Алевтина Петровна – моя мать, женщина властная и всегда предпочитавшая мою старшую сестру, Ларису.
Лариса же, в свою очередь, предпочитала мать издалека, лишь изредка появляясь на пороге с пакетиком дешёвых конфет и ворохом претензий.
— Оля, ну ты же понимаешь, у меня семья, работа! — кричала она в трубку, когда я в очередной раз просила помощи. — У тебя же дети выросли, ты теперь свободная птица!
Свободная птица. Я усмехалась. Моя «свобода» заключалась в ежедневных подъёмах ни свет ни заря, смене белья, приготовлении бульонов, выслушивании жалоб на радикулит и вечных похвал Ларисы, которая «всегда была такой умницей и красавицей».
Единственным моим утешением был маленький уголок на балконе, где я, тайком от мамы, выращивала петунии и базилик. Алевтина Петровна терпеть не могла запахи трав, считая их «деревенщиной».
После второго инсульта мама совсем сдала
Глаза её смотрели куда-то мимо, руки дрожали, речь стала обрывистой. Врач прямо сказал: деменция прогрессирует быстро. И вот тогда на пороге появилась Лариса. Не одна, а с сыном Денисом — молодым, бойким юристом.
— Мамочка, как же ты похудела! — ахала Лариса, демонстративно обнимая Алевтину Петровну, которая слабо отталкивала её. — Денис, посмотри, надо же что-то делать!
Я молча наблюдала за этим спектаклем. Знала я их «что-то делать». Последний раз, когда Лариса «что-то делала», она приехала, чтобы забрать фамильные серебряные ложечки, которые якобы ей «Мама давно обещала».
— Ольга, — обратилась Лариса ко мне, окинув меня взглядом, будто я была частью интерьера. — Нам нужно поговорить с мамой наедине. Тут документы для оформления опекунства, ну, ты понимаешь, для её же блага. Надо уладить все юридические формальности, пока совсем не поздно. А ты сходи, пожалуйста, в аптеку. Мамуле прописали лекарство, ты же знаешь, то, что за тридевять земель продаётся, в единственной аптеке на другом конце города. И зайди в магазин — Денис любит к чаю определённое печенье, «Ореховое», помнишь?
Я кивнула. Знаю. Печенье, которое Денис любит, я покупала уже три года кряду, когда он соизволял навестить бабушку. И аптека та мне была знакома не понаслышке – единственная, где можно было достать редкие капли для маминого давления. Без слов взяла деньги и вышла.
По дороге туда и обратно я чувствовала необъяснимую тревогу
Ноги, натруженные годами ходьбы, несли меня по привычному маршруту, а сердце колотилось, как загнанная птица. В магазине кассирша Анна, которая видела меня каждый день, вдруг сочувственно похлопала по руке:
— Ольга, держитесь. Видела, Лариса с сыном приехала... Такие важные. Надеюсь, всё хорошо будет.
Я лишь слабо улыбнулась.
Когда я вернулась, Лариса и Денис уже пили чай на кухне, а Алевтина Петровна сидела в гостиной, глядя в окно отсутствующим взглядом. На столе, где лежали документы, остались лишь перьевая ручка и пустая чашка.
— Всё в порядке, Ольчик, — щебетала Лариса, отхлёбывая чай. — Мы всё оформили. Теперь мамочка будет под нашей опекой, а её пенсия пойдёт на её нужды. Денис всё по закону сделал.
Я хотела задать тысячу вопросов, но привычно сдержалась. Что толку? Мне всегда отвечали одним и тем же: «Ты не понимаешь, Ольга. Это сложно. Тебе не надо в это вникать».
Мама вечером прошептала:
— Оля... Я что-то подписывала... Лариса сказала, для моего блага. А я... я забыла. Забыла, что.
Я обняла её, гладя по седым волосам. Сердце сжалось от предчувствия.
Прошла пара месяцев. Алевтина Петровна угасала
Я по-прежнему была рядом, кормила её, читала ей старые книжки, надеясь, что слова проникают сквозь туман её сознания. Почту всегда забирала я.
И вот однажды, среди счетов и рекламных брошюр, я нашла тонкий конверт из БТИ. Он был адресован Алевтине Петровне, но в строке «новый собственник» значилось: Лариса Сергеевна Лебедева.
Договор дарения. Дата — тот самый день, когда меня отправили за редким лекарством и «ореховым» печеньем.
Моё дыхание перехватило. Дом, в котором я прожила всю жизнь, дом, который я содержала в порядке, в котором ухаживала за матерью, теперь принадлежал Ларисе. И я, Ольга, в нём была просто... никто.
Я поднялась по лестнице, держа конверт в дрожащих руках. Ноги отказывались слушаться. В голове гудело, как в пустом колодце. Вспомнились слова Алевтины Петровны: «Оля... я что-то подписывала...». Она не знала. Она не понимала.
— Олька, ты что, привидение увидела? — раздался за спиной голос Ларисы, которая приехала навестить маму (или, как я теперь понимала, проверить свою собственность). — Что у тебя там?
Я протянула ей конверт. Лариса прочла, и на её лице появилась ехидная ухмылка.
— А, это. Ну да, Ольгунь. Так получилось. Мама сама решила мне квартиру оставить. У тебя-то вон — дети уже взрослые. А мне Дениске надо помогать, ему жильё нужно. Так что не обижайся.
— Обижаться? — голос мой дрожал. — Я тридцать лет здесь жила, за мамой ухаживала! А ты… ты забрала жильё у больного человека!
— Не кричи! — Лариса вдруг стала очень холодной. — Мама в здравом уме была, когда подписывала. А ты... ты никто здесь. Просто сиделка. И, кстати, теперь, когда мама под нашей опекой, я сама решаю, кто здесь будет жить. Можешь собирать вещи.
Меня вышвырнули, как ненужный хлам
С мамой я попрощаться не смогла — Лариса демонстративно не пустила меня на порог. В тот же вечер я собрала две сумки, которые были всем моим имуществом, и ушла. Ушла к давней подруге, в никуда, в свои 55 лет, без крыши над головой, без работы, без гроша.
Я плакала первые три дня. А потом... потом что-то щёлкнуло внутри. Впервые за много лет я не должна была никого кормить, мыть, выслушивать. Впервые мне не нужно было прятать свой базилик от Алевтины Петровны. Это была жгучая, горькая свобода.
Позвонила своей дочери, Веронике. Она, узнав о случившемся, примчалась в ярости. Вероника всегда была моим голосом, моим защитником, когда я сама молчала. Она нашла мне юриста, молодого, но очень толкового Ивана.
— Светлана Сергеевна, — сказал он, изучая документы. — Ситуация сложная, но не безнадёжная. Мы будем оспаривать договор дарения по статье о недееспособности дарителя. Свидетели нужны, и показания врачей.
Мама умерла через месяц
Тихо, во сне. Я узнала об этом от соседки. На похо.роны меня не пустили. Боль от потери родного человека смешивалась с болью от предательства и осознания того, что даже проститься мне не дали.
Судебная тяжба длилась почти год. Свидетели – соседи, участковая медсестра – подтвердили, что Алевтина Петровна давно уже не понимала значения своих действий.
Врачебная экспертиза была решающей. Судья вынес вердикт: договор дарения признать недействительным. Квартира возвращалась в наследственную массу и подлежала разделу между мной и Ларисой.
Лариса орала, Денис грозил апелляциями, но им ничего не помогло. Они проиграли.
Я получила свою половину. Это было достаточно денег, чтобы купить маленький домик за городом, с небольшим участком земли. Я не стала держаться за старую квартиру, она была пропитана чужими ожиданиями, чужими обидами.
Сейчас мне 57. Мой садик цветёт
Розы, о которых я мечтала, покрыли беседку, пахнет душицей и мятой. На балконе моей прежней жизни я выращивала их тайком, в маленьких горшках. Здесь же я хожу по земле босиком, сажаю всё, что душе угодно, и пою своим цветам песни.
Дочь Вероника часто приезжает, помогает мне с грядками. Она смотрит на меня и говорит:
— Мама, ты так расцвела! Ты, наконец-то, счастлива!
И это правда. Я больше не жду похвалы, не подстраиваюсь под чужой график, не отчитываюсь за каждый шаг.
Я – Ольга, садовод, хозяйка своего дома и своей жизни. Я живу на своей волне, и это лучшее, что случилось со мной за долгие годы. Пусть и такой ценой.