Шло время. Жизнь начинала налаживаться. Сергей работал в школе. Получал хоть немного, но все деньги. Лиза вела хозяйство. Они даже умудрились купить козочку. Дети подрастали. Молоко было просто необходимо. По лесам бегать, грибы да ягоды собирать на продажу, плохо получалось. Детки то малые, на себе их в лес не потащишь, а дома не оставишь одних.
Сергею, как учителю, прирезали к баньке землицы. Хоть и меньше, чем всем колхозникам, но теперь можно было и картошечку посадить и грядки разные. Лиза работы не боялась. Радовалась земле. Теперь она занималась огородом. Украдкой косила траву в вырубленном саду. Хоть и пустует земля, зарастает, а все одно, колхозная. Трогать нельзя.
Налаженная жизнь, выстраданная и собранная по крупицам, длилась недолго. Лето сорок первого пришло знойное, тревожное. Из чёрной тарелки репродуктора, купленного Сергеем на его учительскую зарплату, полился незнакомый, жесткий голос, говоривший о вероломном нападении фашистов и великой войне.
Сергей уходил на фронт одним из первых. Прощались они на том же крыльце баньки, где когда-то встретились. Он держал на руках маленькую Аннушку, гладил руку Лизы, шершавую, огрубевшую, с мозолями на ладонях.
— Теперь ты всё, Лиза, всё хозяйство на тебе, - сказал он тихо, без пафоса. -Ты теперь и за хозяйку и за хозяина в доме остаешься. Бог даст, свидимся снова.
Сергей, несмотря на заверения дикторов радио, понимал, что быстро война не закончится. Будет жестокой и многие не вернутся обратно. Но ничего не стал говорить Лизе. Пусть надеется, что он скоро вернется.
Он поцеловал детей, посмотрел на них долгим, пронзительным взглядом, словно стараясь запомнить навсегда, развернулся и пошёл по дороге, не оглядываясь. Лиза стояла, прижимая к себе детей, и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась, не пропала в июньском мареве. Внутри всё замерло и опустело, будто повторилась та, первая осень её горя. Но теперь на её руках были двое маленьких, тёплых, живых существ, которые смотрели на неё непонимающими глазенками.
Война пришла в деревню не грохотом орудий, а тихим, беспощадным голодом. В местной деревенской лавке разом исчезли все продукты. Голые полки. Даже если и деньги есть, купить нечего. В город не находишься. Да и там в магазинах пропали все товары. Шаром покати.
Лиза запомнила то время, как сплошную, изматывающую борьбу за выживание. Огород, который надо было обихаживать и убирать одной, холодная банька, которую надо было топить. Лиза растерялась. Не было теперь рядом Сергея. А она за эти годы привыкла полагаться во всем на него, на его помощь по дому, по хозяйству, на деньги, которые он приносил в дом. А тут ничего этого не стало. И сильная, привыкшая к ударам судьбы Лиза, растерялась. У нее опускались руки от безысходности.
Спасением стала дружба с Марфой, вдовой-соседкой, такой же одинокой и загнанной жизнью. Марфа была старше Лизы, угловатая, суровая, с руками, привыкшими к любой работе. Она пришла как-то раз, услышав плач Аннушки, принесла полведра картошки и горсть ржаной муки.
- Вари похлёбку, - буркнула она. - С голоду помирать не след. Дети-то при чём? Тебе есть надо. А то свалишься.
С тех пор они держались вместе. Марфа научила Лизу варить лебеду и крапиву, делать лепёшки из лебеды и картофельных очисток, сушить дикий щавель. Они вместе ходили в лес за грибами и ягодами оставив малышей на тринадцатилетнюю Нюрку, дочку Марфы.
Марфа научила Лизу вычесывать пух у козы и прясть его, прясть овечью шерсть. Вязать Лиза умела. Еще когда жила в доме Николая Петровича, барыня научила ее вязать. Да не просто так, а вывязывать красивые узоры, чтоб выделяться среди крестьян. Теперь узоры эти были никому не нужны. Лишь бы тепло было.
Вместе с Марфой молча слушали сводки Информбюро, затаив дыхание. А потом молились на образа, просили Бога, чтоб пожалел он невинных людей. В Марфиной неуёмной злости на всю эту неправильную жизнь, в её грубоватой, но искренней заботе была какая-то животворящая сила. Она не давала Лизе опустить руки, впасть в отчаяние.
- Чего разнежилась? - ворчала она, видя, как Лиза замирает у окна и утирает рукавом непрошенные слезы. - Мужики воюют, а нам тут выть последнее дело. Детей тебе поднимать надо, а не слезы лить. Ишь раскиселилась, как барышня. Держись!
И Лиза держалась. Она вставала затемно, доила свою козу кормилицу, Молоко от переживаний у Лизы пропало почти сразу, как проводила Сергея. Поэтому коза теперь была главной ее кормилицей. Лиза радовалась, что в свое время они купили козушку. Теперь оставалось только сохранить ее да корму на зиму запасти. Урывками, уложив малышей спать, лазила она меж кустов тальника в бывшем саду, ломала веники, сушила и складывала в хлевушке на сеннице. Руки покрывались мозолями и трещинами, спина ныла нестерпимо, но мысль о том, что коза ее зимой будет сыта и даст молока детям, придавала силы.
В октябре сорок первого пришла разнарядка всех колхозников, способных держать лопату, отправить на строительство оборонительных рубежей под Рязанью. Немец рвался к Москве, и нужно было любой ценой остановить его здесь, на подступах.
Пришли и к Лизе. Объявили, что она тоже попадает под разнарядку.
- Да куда я пойду. Вон у меня дите титешное. Да и другому только два года. Одних я их что ли оставлю? - запричитала Лиза, показывая на детей лежавших валетиком в зыбке.
- Ничего не знаю. Есть бумага, я исполняю. - буркнул бригадир. - А ты, Лизка лучше помалкивай, да не выступай. А то живо припомнят, что ты буржуйского роду.
- Да какого буржуйского, - запричитала Лиза еще сильнее. Сам, чай знаешь, что сирота я круглая, ни отца , ни матери. Ладно вырастили добрые люди.
Но бригадир не слушал ее. Сунул бумагу, велел расписаться. А потом, уже с порога , строго добавил:
- Смотри, за саботаж в военное время живо отправят куда надо без суда и следствия. А ребятишек в детдом определят. Не поглядят, что маленькие такие.
Лиза сидела, заливалась слезами, когда в ее баньку зашла Марфа, сказать, что по деревне народ собирают окопы копать.
- Ты то чего ревешь? - удивилась она. - Тебя то , чай, не тронут.
Но узнав, что как раз и тронули, да еще и пригрозили, что детей отнимут а ее в лагеря отправят за саботаж, Марфа разошлась не на шутку.
- Вот супостаты. Это надо от таких детей забирать. И ведь ничего не скажи. - долго Марфа ругалась, а потом решительно приказала. - Хватит реветь. Меня то не берут. Я к себе их заберу. Сегодня же. У тебя все одно молока нет. А мне Нюрка поможет с ними. Козу тоже к себе пока возьму. Переживем неделю то. Сказали вроде на неделю. Ты только потеплее одевайся, не застудись.
Лиза уходила на неделю. Сердце разрывалось от боли. Но приказ был категоричным. Она наказала Марфе присматривать за ребятишками как за своими, завернула в узелок краюху хлеба и горсть варёной картошки, поцеловала спящих детей и в предрассветной мгле пошла к сборному пункту.
Дорога была мучительной. Людей везли в открытых, битком набитых грузовиках под холодным осенним дождём. Ветер пронизывал до костей. Лиза, промокшая насквозь, прижимала к себе узелок с едой. Работа была каторжной. Рыть противотанковые рвы, траншеи, строить дзоты в раскисшей от осенних дождей, неподатливой земле. Целыми днями под ледяным дождём и пронизывающим ветром, с перерывами на жидкую баланду из брюквы и картошки. Руки у всех были в кровавых мозолях, ноги отекали от постоянной грязи и холода. По ночам женщины спали в холодных бараках-землянках на нарах, устланных сырым сеном.
Именно здесь, в этом аду грязи, холода и изнурительного труда, Лиза встретила Наталью. Высокую, худую женщину с неожиданно светлыми и спокойными глазами на исхудавшем лице. Они стояли рядом, перебрасывая комья глины, и молча, понимающе кивали друг другу, разделяя немую усталость.
Как-то раз Наталья, поскользнулась в грязи, уронила свою лопату. Лиза подала её. Их пальцы на миг соприкоснулись, ледяные, огрубевшие, живые.
- Спасибо, - хрипло сказала Наталья.
- Не за что, - ответила Лиза.
Вечером, в бараке, они оказались рядом. Наталья достала из своего мешка фотографию: молодой лейтенант с ясной улыбкой.
- Мой Миша, - тихо сказала она, и голос её дрогнул. - Погиб в июле. Пришла похоронка.
Лиза молча взяла её руку. Свою историю можно было и не рассказывать. Всё и так было написано на их лицах. Общая участь, общее горе.
- У меня двое детей, - после паузы сказала Лиза. Муж на фронте. Не знаю, жив ли.
- Держись за них, - выдохнула Наталья. - Это теперь единственная ниточка. Я бы тоже держалась, да не за кого теперь.
Она не договорила, сжав в кулаке фотографию мужа.
С этого вечера они стали держаться вместе. Делились скудной едой . Лиза отламывала кусок своего хлеба, Наталья припасла немного сушёной рыбы. Грели друг друга в промозглые ночи, сбившись вплотную на нарах. Молчали или говорили о самом простом и дорогом, о детях Лизы, о погибшем Мише Натальи, о том, как будут жить после войны, если, конечно, доживут.
Однажды их участок попал под авианалёт. Самолёт с чёрными крестами на бреющем полёте пронесся над головами. Все в ужасе бросились на дно полувыкопанного рва, в ледяную жижу. Наталья прикрыла Лизу собой. Они лежали, прижавшись друг к другу, слыша свист в ушах и бешеный стук двух сердец. В тот миг они были не просто знакомыми, они стали сёстрами по несчастью, двумя одинокими женщинами, замерзающими в грязной яме под осенним небом, но отчаянно цепляющимися за жизнь.
Прошла неделя, потом еще одна и еще. Только через три недели их отпустили домой. Работы были закончены. Прощаясь на рязанском вокзале, Лиза и Наталья обменялись адресами.
- Приезжай, если что, сказала Наталья, обнимая Лизу. - В Рязани хоть крыша над головой есть.
- Спасибо тебе за всё, - прошептала Лиза. - Без тебя я бы не выдержала.
Она вернулась в свою баньку. Марфа молча поставила на стол миску с горячей картошкой. Дома было так же холодно и голодно, но это был её дом. Её крепость. Лиза долго целовала своих детей. Коленька за три недели отвык от матери, отталкивался от нее и тянулся к Марфе. От этого Лизе стало так обидно, что она заревела.
- Дурная ты, Лизка, - заключила Марфа. - Чего ревешь то. Дите ведь. Забыл, завтра привыкнет.
Лиза поведала Марфе о дружбе с Натальей, рожденной в окопах, дружбе, которая ей стала опорой. О том, что в ее жизни появился еще один человек, к которому она сможет прислониться.
Как-то раз поздней осенью, когда уже выпал снег, Коля сильно заболел. Поднялся жар, начался жуткий кашель. Деревенский фельдшер развёл руками, лекарств не было. Лиза сидела у постели сына, вытирая его горячий лоб тряпкой, смоченной в холодной воде, и в отчаянии шептала:
- Нет, только не это. Я не переживу. А Сергей. Что будет с ним, когда узнает.
Дверь в баньку распахнулась. На пороге стояла Марфа с незнакомой худой женщиной в очках.
- Это Анна Викторовна, - коротко представила Марфа. Она беженка. Врач.
Эвакуированный врач, сама едва живая от дистрофии, осмотрела Колю, достала из своего тощего саквояжа несколько порошков.
- Отпаивайте отваром мать-и-мачехи, - тихо сказала она. - И это давайте. Шансы есть.
Она приходила каждый день, пока Коля не пошёл на поправку. Лиза, в благодарность протянула ей носки и варежки, связанные для себя. Но та начала отказываться..
- Мне уже ничего не нужно, - говорила она с какой-то странной, отрешённой улыбкой. - Выживайте. Ради детей. Вам нужнее.
Эта фраза стала для Лизы новым девизом. «Ради детей». Она жила, боролась, обмирая от страха, воровала с колхозного поля мёрзлую картошку, все ради детей.
Письма от Сергея приходили редко, короткие, слова, замазанные цензурой. “Жив, здоров, воюем. Береги себя и детей”. Вот и все, что было в его письмах. Каждое такое письмо она зачитывала до дыр
Лиза постарела, осунулась, но в глазах её, уставших и глубоких, теплилась упрямая искра, искра той самой жизни, которую ничто не могло погасить. Она выживала. Ради писем от Сергея. Ради того, чтобы однажды сказать ему: “ Я сберегла наших детей. Мы дождались".