Осень в Высоком была тихой и сырой, похожей на долгий, тягучий вздох. Воздух, густой от запаха мокрой соломы, перепревшей листвы и горьковатого дыма из печных труб, стоял неподвижно между низкими избами. Ржавые гречишники стыли в полях, а небо, низкое и свинцовое, изо дня в день сеяло мелкую, нудную изморось. Дни убывали стремительно, и к четырем часам уже наступали сумерки, лиловые и глубокие, будто просачивающиеся из сырой земли оврагов, наполненных бурым папоротником и предзимней тишиной.
Деревня ждала, скорее бы уж зима пришла. Надоела уже эта сырость. Нужное предзимье. Душа просит морозца, снега.
В избе у вдовца Трофима, что на самом отшибе, у самого леса, пахло дымом, кислой овчиной и печалью. Жил он с дочерью своей, Мариной, девкой статной и молчаливой. Смуглое лицо ее с тонкими чертами было сурово и прекрасно, как у древней иконы, а глаза, темные-темные, всегда смотрели куда-то внутрь себя, и лишь изредка в их глубине мерцала невысказанная дума.
Матери у Марины не стало, когда та была еще маленькая. Трофим погоревал о жене, да вскорости надумал жениться. Марина как про то узнала, вскинулась, ничего, что еще несмышленыш была.
- Приведешь, батюшка, в избу мамку мне новую, так и знай, сбегу из избы, с крутого яра в реку прыгну. Все одно мне с мачехой жизни не будет. Я тебе помогать буду, не бойся. Вот немного подрасту, так все бабские дела делать буду. Только послушай меня.
Так сверкнула на отца глазами, что тот подумал, ведь и вправду с обрыва бросится. Как он жить тогда будет. Так и отказался от затеи жениться. Жил бобылем, да Маринку растил, как умел.
В соседях у него тетка Дарья жила, повитуха местная. К ней Трофим пошел кланяться.
- Пособи, научи девку мою. Я то ведь сам ничего не знаю, по бабским делам. Кто ее научит. А ведь жить ей потом, замуж выходить. Надо, чтоб все умела.
А Дарье и больно ладно. Глядишь помогать ей девчонка будет. Уж десятый годок идет. С матерями то девчонки такие много чего умеют, а эта не прясть, не ткать, не к печке, ни к чему не приучена.
Годы шли. Марина подросла, заневестилась. Дарья на нее глядела да радовалась. Красавицей стала девка, только любоваться. Да и по дому все дела теперь знает. Трофим тоже повитуху не забывал. То забор ее подправит, то дрова расколет, да мало ли мужицких дел в деревне.
Только вот Марина то расцветала, а сам Трофим не молодел. Тяжелая крестьянская доля. Мужики, да и бабы рано старятся. Вот и Трофим стал прихварывать. Дарья же ему и присоветовала, чтоб работника взял, за еду. В те времена много таких ходило людей, что за еду работать брались.
Случилось так, что нанялся к Трофиму в работники парень из-за Дону, Степан. Пришел с котомкой за плечами, высокий, жилистый, с ясным и дерзким взглядом голубых глаз, в которых плескалась озорная донская вольница.
С первого дня меж ним и Мариной завязалась та тихая война, что всегда предшествует большой любви. Он дразнил ее, стараясь вывести из молчаливого покоя, а она отмалчивалась, лишь углы губ чуть вздрагивали. Но в избе стало теснее, воздух звенел от невысказанного.
Злой на язык, вечно всем недовольный сосед Архип, что следил за всем из-за своего покосившегося плетня, словно журавль, высматривающий добычу, как то обмолвился
-Ох, Трофим, не добру ты парня у себя пригрел. Ты погляди на него. Намаешься ты с ним.
Трофим только рукой махнул. Чего ему этого Степана бояться. Он ведь весь тут, на виду.
Как-то вечером Трофим ушел к Архипу на посиделки. Трещал в печи огонь, отбрасывая на бревенчатые стены пляшущие тени. Степан чистил у порога хомут, Марина у печи начищала золой чугунок. Горела лампада перед образами, и колеблющийся свет ее трепетно золотил темный лик Спаса.
- Марина, - вдруг сказал Степан, не глядя на нее. - Холодно нынче. Зима на носу. Чуешь, как ветер с севера потянул?
Она промолчала, но слушала каждый его звук.
- У нас на Дону зимы мягкие, - продолжал он, откладывая скобель. - Степь до самого горизонта, снег чистый-чистый, а солнце такое, что слепит глаза. И иней на вербах, словно серебром кружевным усыпано. Красота.
- Что ж ты сюда пришел, коли там хорошо? - отрезала она, и голос прозвучал хрипло и неожиданно громко.
- Судьба, знать, такая. Чтоб тебя встретить.
Усмехнулся Степан, и поднял на нее взгляд. Она резко обернулась. И в тот миг их взгляды встретились и сплелись навеки, ее темный, испуганный и признающийся, и его властный, победный. Он встал и шагнул к ней. Она отпрянула к печке, обжигая спину о горячие кирпичи. Он взял ее за руку выше локтя, крепко, почти больно.
- Пусти, - прошептала она, но не вырывалась, чувствуя жар его пальцев сквозь грубую ткань рубахи.
— Не пущу, - так же тихо ответил он. - Никогда не пущу. Сердце мое за тебя зацепилось, как репей.
И потянул ее к себе. Поцелуй их был горьким и соленым, будто со слезами, хотя никто не плакал. А за окном показалась луна в просини между тучами, холодная и одинокая.
С той ночи жизнь их переменилась. Они уже не боролись, а словно слились в одно существо, связанное тайной, краткими, полными страсти и тоски свиданиями. Они почти не говорили о любви, но она была во всем, в том, как он подавал ей ковшик с водой, как она поправляла на нем рубаху, в каждом украдкой брошенном взгляде, который был понятнее всяких слов. По утрам, выходя на крыльцо, Марина смотрела, как он колет дрова, и на душе у нее пело, глядя на его сильные, уверенные движения, на растрепанные от работы волосы.
Но русская деревня слепа и зряча одновременно. Сперва Дарья заподозрила неладное.
- Ох, девка, смотри. Как бы твой Степка не обманул тебя. Ты построже с ним. Ему то что, обрюхатит, да и поминай как звали.
- Ой, баушка Дарья, чё баешь то. Эко придумала. Да он до меня и не дотронулся не разу. Только целовались, да и то немного. - Краснела Марина от слов старой повитухи..
Архип тоже не умолчал. Трофим что ни день, слушал соседа, который стращал, что такие, как Степка зря не появляются.
- Будешь локоток то кусать, да поздно будет, когда живот у твоей Маринки на нос полезет. А позору то сколько. Чего башкой думаешь. Чего ждешь. Женить их надо.
Раз сказал, другой. Да и по деревне уж слухи пошли, что Трофимовская Маринка со Степкой гуляет. И до Трофима дошло. Как то вечером позвал он работника из избы в сени. Видно не хотел при дочери разговор заводить.
- Собирай свой скарб, - хрипло сказал он, не глядя в глаза, уставясь куда-то в темный угол. - И чтоб духу твоего здесь к утру не было.
- За что, Трофим Иваныч? - спросил Степан, хотя и знал за что, догадался сразу.
- Не твое дело, - отрезал Трофим, и голос его зазвенел, как натянутая струна. - Дочь я свою не для проходящих людей берег. Чтоб честь была, а не похабство. Ступай. Завтра утром расчет получишь.
Марина, услышав это из-за двери, онемела. Стояла у окна, смотрела в окошко, за которым темень, а в черном стекле отражалась вся их бедная, убогая жизнь, лампада, скатерть, суровое лицо отца. И поняла она с внезапной и жуткой ясностью, что силы противиться ему нет. Воля отца, жесткая и неоспоримая, как каменный жернов, была законом, перечить которому она не смела с пеленок. Да и куда ей бежать? В мир, холодный, голодный и безжалостный? У Степана ни угла, ни двора своего. Где жить то. Любовь казалась хрупким цветком, обреченным замерзнуть в первую же стужу.
Наутро Степан ушел. Стоял серый, морозный рассвет. Небо было как ледяная гладь. Он вышел за калитку, не оглядываясь, чтобы не дрогнуть. Она смотрела на него из окна, кусая губы до крови, но не плакала. Только руки похолодели, как лед, а на душе образовалась пустота, черная и бездонная, как та прорубь на реке.
Прошла неделя, другая. Жизнь в Высоком текла по-прежнему скудно, тяжело. Марина словно окаменела, двигалась как тень, и свет из глаз ее ушел. Чтоб не видеть отца уходила к Дарье, плакала там, уткнувшись лицом в колени.
-Баушка, за что он Степана то прогнал. Чё он ему сделал.
Что могла ей ответить старуха. Он отец, ему виднее. Знать жениха хочет для своего детища побогаче.
Трофим хмурился, молчал, но видел, как дочь чахнет на глазах, и каменная скорбь затаилась в его собственном сердце.
Прошло время. Дарья, видя мертвенную тоску Марины, пришла к Трофиму. Сидели они долго в сенях, о чем-то говоря тихо. Старик хмурился, качал головой, но потом все больше задумывался и вроде как соглашался со старухой.
А на следующее утро Архип, который столько времени донимал Трофима, язвительно крикнул через забор:
— Что, Трофим, работника прогнал? А кто тебе зиму-то тянуть будет? Гордость то поубавить бы надо, да девку замуж за работника выдать. Ну и что, что пришлый. Что то не больно сваты к тебе понабежали. Парням то ведь девок всем богатых подавай, а что Марина твоя красавица, так красотой то не прикроешься. и сыт не будешь.
Слова соседа, словно иглой, кольнули Трофима в самое сердце, гордость и осознание своей неправоты. Он вышел на крыльцо, поглядел на хмурое небо, на пустой двор, где без Степана стало сиротливо, и махнул рукой.
Вечером он надел зипун и молча вышел из избы. Шел долго, спустился к реке, пошел к дальней деревне, где по слухам остановился Степан, подрабатывая у местного кузнеца в ожидании, что же делать дальше.
Трофим вошел в избу, стоял у порога.
— Собирайся, - буркнул он, глядя в пол. - Без тебя хозяйство... того... разваливается. И Марина... зачахла совсем.
Они шли обратно темной, уже по-зимнему хрустящей дорогой. Молчали оба. А на пороге их ждала Марина, и в глазах ее, впервые за эти долгие дни, был не лед, а живой, трепетный свет.
Через неделю сыграли скромную свадьбу. Тетка Дарья благословила их старой иконой, а Архип, ворча, что «баба дуром вышла», все же принес в подарок туесок меда.
И вот они сидят теперь вечерами в избе. Трофим дремлет на лежанке. Степан чинит сбрую, а Марина прядет шерсть. Горит лучина, трещит в печи еловые дрова. Молодые переглядываются украдкой, и теплый, тихий свет заливает их лица. За стенами бушует метель, словно хочет занести снегом их нехитрое счастье. Но им уже не страшно. Они знают, что их жизнь, это не миг, а долгая, крепкая нить, которую они сумели спасти и теперь вьют ее вместе, вопреки суровой зиме, скудости бытия и людскому злословию. И в этой тихой жизни была своя, выстраданная и потому бесконечно дорогая, правда.