Дорога вела меня сама. Я вышел из леса на асфальт, что тянулся от города к нашей деревне, и пошёл прямо, не думая. Солнце пекло, рубаха липла к спине, асфальт потрескался от жары, сквозь щели пробивались полевые ромашки — белые пятна жизни на мёртвой чёрной полосе. Я шёл и чувствовал только одно: устал прятаться, устал ждать. Хватит. Хочу Машу забрать и уйти. В тайгу, в глушь. Вылечиться, а потом на север, туда, где никто не найдёт.
Позади гул усиливался. Сначала рокот, потом басы, музыка. Я обернулся — по дороге неслось три внедорожника, блестящие, с чёрными стёклами. Они догнали и остановились полукругом, перегородив путь. Один — пикап, и в его кузове сидели двое пьяных, с бутылками. Увидев меня, один заорал, застучал кулаком по крыше:
— Это он! Это он, сука!
Двери распахнулись, из машин посыпались молодые, холёные, в цепях, белых кроссовках, с бейсбольной битой и трубой. Лица наглые, разгорячённые.
— Ну что, маньячок, — сказал один, с ухмылкой. — Далеко собрался? Тут тебе конец.
— Да он даже не сопротивляется, — другой ткнул в сторону меня ножом в воздух. — Совсем поехавший.
— Тебя все ищут, урод, — прокурорский сынок вышел из джипа, дорогая рубашка, часы блестят. — А мы нашли. Понял? Здесь закон мы.
Я молчал. Просто стоял.
— Ну чё, парни, — взвизгнул один из кузова, — валите его!
Первый удар трубой в живот выгнал воздух, я согнулся. Сразу бита по спине, кулак в лицо. Меня держали за руки, били в грудь, в живот, в почки. Кровь текла по губам, каждый удар вспыхивал белым светом в голове. Они били молча, озлобленно, потом с матами, с хохотом.
— Думал, герой? — кричал прокурорский сынок, замахиваясь ногой. — Да ты тварь! Собака бездомная! Мы тебя тут в говне оставим!
Я падал — меня поднимали, снова били. Бита, труба, кулаки, сапоги. В какой-то момент я уже не чувствовал боли, только гул и вкус земли на губах. Последний удар пришёлся в затылок, мир провалился.
Очнулся в кузове пикапа. Тело гудело сплошной болью, руки связаны стяжками, лицо липкое от крови. Небо катилось серым куполом, музыка била в уши, смех, крики, запах перегара и бензина.
— Видели, как он морду скривил? — хохотал один. — Снял бы на видео — хайпанули!
— Бате твоему покажем, — ответил другой. — Скажет: мы молодцы что поймали. Нас только благодарить будут.
Машина тряслась, кузов дребезжал, каждый толчок отдавался в костях. Я дышал, но воздух резал рёбра. Зверь внутри молчал, спал, будто ждал.
Они привезли меня к старому коровнику на окраине села. Бетонные стены, крыша провалена, запах гнили и сырости. Выволокли, бросили на бетонный пол. Слышно, как крысы возятся в углу.
— Вот тут тебе и место, — прокурорский сынок сплюнул рядом. — Пусть сдохнешь, как скотина.
— Он и так не жилец, — усмехнулся другой.
Двери хлопнули, скрипнули, щёлкнул засов. Тишина.
Я лежал на холодном полу, щекой к бетону, теряя сознание, слышал капли воды где-то с крыши и тихий писк крыс. Запах ржавчины, пыли и навоза забивал нос. Всё тело было чужое, разбитое, но я знал: здесь они решили поставить точку. И в этой тьме я чувствовал, как зверь медленно просыпается, вытягивается под рёбрами, готовясь взять своё.
*************************
Коровник был пуст и тёмный, только редкие лучи пробивались сквозь щели в прогнившей крыше, ложились на пыльные балки. Я висел, подвешенный за руки к перекладине, плечи сводило, мышцы горели, кровь на запястьях уже засохла. Каждый звук отдавался во мне, словно кожа и нервы натянулись в струну.
Снаружи слышался гул голосов, смех, бряцанье бутылок. У машин спорили. Голоса глухие, но я слышал каждое слово отчётливо — слух обострился, как у зверя.
— Слышь, Петрух, — сказал один, голос молодой, дерзкий, — давай её сюда притащим, ту самую, деревенскую. Ну чего мы теряем? И тебе кайф, и отомстишь. А потом всё на него спишем. Он же уже маньяк. Кто разбираться будет?
— Хм, — прокурорский сынок, их главарь, усмехнулся. — Мыслишь правильно.
Я сжал зубы так, что скрип пошёл в голове.
К вечеру они вернулись. Шумно, с матом и хохотом. Втащили девушку. Полураздетая, волосы в грязи, лицо всё в кровоподтеках и гематомах, но несмотря на это молодая красота сохранялась на нем. Она еле дышала, ноги подкашивались. Её бросили на бетон, как мешок. Она закашлялась, изо рта хлынула слюна с кровью, тонкой ниткой потянулась к полу.
Меня дёрнули, подняли выше, подвесили крепче. Верёвки врезались в запястья, плечи вывернуло.
Последним вошёл Петруша. Мажор. В белой рубашке, теперь расстёгнутой, с цепью на шее. Лицо сытое, самодовольное, глаза блестят злым весельем.
— Ну что, — сказал он, шагнув к девушке. — Не захотела ты мне давать, деревенская тварь. С Васеньком своим, небось, за свинарником е…шься? Шалава.
Она, задыхаясь, пыталась отползти, ногтями цеплялась за бетон, оставляя белые полосы, но сил не было.
— Да ты чё, Петрух, — писклявый голос раздался сбоку. Это был местный, деревенский, что давно прибился к ним. — Она ж с Васей-то и не спала. Она… девка ещё. Девственница, прикинь. У них там любовь.
Толпа загоготала. Петруша схватил её за волосы, поднял голову.
— Так что, тварь, — прошипел он, — получается, я тебе и цветы, и кино, и кафешки… всё по-человечески… а ты не дала? С Васей своим ждёшь?
Девушка плакала, губы дрожали, кровь шла из разбитого носа. Она прошептала сквозь рыдания:
— Я боялась… сказать тебе… Ты же зверь, не человек… Я… я думала — убьёшь…
Он резко ударил её лицом о бетон. Раз, другой, третий. Лоб её зашёл кровью, глаза закатились.
— Щас, сучка, я тебя отработаю! — крикнул он. — И кафе, и цветы, и всё остальное!
Толпа заржала. Один достал телефон, включил камеру.
— Давай, Петрух, ты у нас секс-бомба! На память оставим.
Он стянул с себя штаны, вцепился в девушку, придавил к полу. Та закричала, тонко, отчаянно.
И тогда меня скрутило.
В груди зверь рванулся, жилы на руках вздулись, по коже пошли чёрные трещины, словно она сама лопалась. Я закричал — рёвом, не человеческим, так что балки дрогнули. Толпа обернулась, телефоны повернулись на меня. Смех, визг.
— Гляньте, — ржал один, — припадочный! Вообще поехал!
Писклявый деревенский завизжал громче всех и рванул к двери, выбежал в ночь. Остальные остались, смехом прикрывали страх.
Петруша разъярённо подскочил ко мне, с ножом.
— Заткнись, урод! — заорал он, и со всей силы вогнал нож мне под рёбра.
Боль была, но она превратилась в топливо. Кожа разорвалась, когти вылезли из пальцев, клыки вышли наружу. Верёвки лопнули.
Я рухнул на пол — и поднялся уже не человеком.
Первый, что снимал на телефон, не успел даже вскрикнуть. Мои когти вошли ему в грудь, разорвали его пополам. Кровь брызнула на стену, кишки выпали на бетон. Второго я схватил за шею и свернул голову, как цыплёнку.
Толпа завизжала, кто-то кинулся к двери, кто-то упал на колени, закрываясь руками. Я крушил их одного за другим. Когти рвали плоть, зубы ломали кости, я чувствовал их тёплую кровь на языке.
Петруша стоял, все так же с голым задом, бледный, но с ножом. Он попытался ударить снова, но я схватил его руку, развернул, нож вошёл в его же живот. Он захрипел, глаза округлились.
— Ты хотел… отработать за кафе и цветы? — я рычал прямо ему в лицо. — Теперь отработай смерть. Будешь мой сучкой, хочу твою боль ублюдок!
Я вогнал руку в его живот, разорвал брюшину и сжал его нутро. Он заорал, но я сжал сильнее, разрывая кишки, печень, лёгкие. Его рот наполнился кровью, он хрипел и захлёбывался, пока я держал его изнутри. Потом я выдернул руку вместе с куском его внутренностей и бросил на пол.
Его глаза остались открыты, полные ужаса.
Коровник превратился в мясную бойню. Стены забрызганы кровью, пол скользкий от внутренностей. Запах был такой густой, что воздух рвался в горло.
Я выскочил наружу, тяжело дыша. Ночь была тёмная, только луна висела над полем подсолнухов. Сухие стебли шуршали, когда я побежал меж ними.
Вдалеке, на просёлке, визжал тот самый писклявый деревенский, что сбежал. Он бежал, спотыкаясь, орал, молил. Я настиг его в несколько прыжков.
Он обернулся, глаза безумные, и только успел пискнуть:
— Не надо, я… я ничего…
Мои когти пронеслись, и его голова отлетела в сторону, тело рухнуло в сухие подсолнухи. Голова покатилась по земле, глаза ещё мигали, будто не верили.
Я стоял среди поля, дышал глубоко. В ушах шумела кровь. А зверь был доволен.
И впервые за всё это время я тоже почувствовал облегчение. Сладость мести текла по венам.
****************************
Двор соццентра для несовершеннолетних был облеплен темнотой, как старой чёрной краской. Низкая сетка-рабица с врезанной калиткой под кодовый замок, табличка у ворот — «Отделение социально-реабилитационного центра. Посторонним вход воспрещён». Лампочка над крыльцом мигала, раз в десять секунд пропуская ток; под ней — алюминиевый тазик с окурками. Внутри, за мутным стеклом вахты, горела белая лампа, дрожал экран дешёвого регистратора на девяти камерах — половина зависала, показывая серые полосы. Пахло мокрым порошком, хлоркой и вчерашним супом.
Я замер в тени клена за гаражом, вслушался. На крыльце двое. Женщина в халате, пухлые руки, шлёпки; с ней — дежурный из ЧОПа, худой, в серой форме, термос в руке.
— Нинка, давай без ночных звонков, — сказал он устало. — Опека опять на уши встанет.
— А мне что, — вздохнула она. — Девчонка новая всю ночь не спит. Та, без ноги. В окно смотрит. Молчит. Я ей валерьянки налила — как с гуся вода.
— Дожили, — ЧОПник потёр шею. — Зарплаты — слёзы, ответственность — как у атомной станции. Съездил бы этот начальник наш сюда сам, посидел бы… Ладно. Досиживай. В два я ещё обойду.
Она затушила окурок и пошла внутрь, он остался на крыльце, опершись о перила, глотнул из термоса. Его голос был пустым — ночная смена для чужих детей пережигала всё в пепел.
Я перелез через забор бесшумно. Металл шевельнулся, но не звякнул — ладони легли на прут так, будто я всегда лазил. Двор был подмётан кое-как; за углом склады — старая мебель, детские стульчики, сломанный велосипед. Окна первого этажа с решётками; со стороны прачечной — форточка на защёлке, узкая щель. Я поддел когтем рамку, язычок защёлки мягко сдался. Втянулся внутрь, пружинисто спрыгнул на кафель. Трубы тёплые, в воздухе — остро пахнет «Белизной». Где-то тарахтела старенькая «Малютка» с бельём, на резиновом шланге капала вода.
Я слушал. Дом жил ночной жизнью: где-то звякнула чайная ложка о край стакана, кто-то прокашлялся, с шорохом перевернулась на койке целая комната. Слух был натянут, как струна: я слышал, как мышь в стене грызла перегородку, как капля падала в поддон, как на втором этаже скрипнула кровать — кто-то сел.
Запах Маши — узнаваемый, тонкий, как дымок от сухой травы: аптечная мазь для культи, дешёвое мыло, кошачий дух — её кот терся о неё дома, запах въелся. Я поднялся по лестнице, у стены — плакаты «Права ребёнка», «Правила внутреннего распорядка», под стеклом — «Охрана труда». Лампочки дневного света в коридоре жужжали, одна мигала, другая горела вполнакала. Линолеум с пузырями, по краю — металлический уголок, который цеплял коготь.
Двери с наклейками: «Комната мальчиков 7–10», «Комната девочек 11–14». У одной — ночная тумба, журнал. Я вдохнул глубже. Там. Внутри. Их четверо. Две спят поверх одеял, одна свернулась к стене, одна — сидит, спустив ноги, обнимая подушку. Не спит. Дышит чаще других. Машка.
Щеколда дверная была старой. Я толкнул — она отъехала с тихим «чок». Комната встретила полумраком и запахом детского крема, порошка и слабого аммиака. Койки в ряд, у каждой — номер на металлической пластинке. На подоконнике — пластиковый стакан с ромашкой, привезённой кем-то навестить. В дальнем углу — кресло для воспитателя; пустое.
Маша сидела на своей койке, костыль прислонён к тумбочке, одеяло поджато ногами. Волосы распались по плечам, глаза — сухие, большие, усталые. Она повернулась на шорох — и застыла. В тени дверей я, зверь, втиснулся в проём, низкий, широкий, плечи едва проходили. Шерсть приглажена кровью, чёрные полосы высохли на боках. Глаза мои — её отражение. Она вздохнула — не испуг, а будто нашла то, что ждала.
— Витя… — одними губами.
Я кивнул едва. Голосом нельзя — гортань зверя не держала слова как надо, но шёпот прошёл, как ветер по сухой траве:
— Тихо.
Она глотнула, кивнула, не крикнула. Рядом на соседней койке девочка пошевелилась, щёлкнула сухими губами и снова ушла в сон. Я шагнул, сжал одеяло, одним движением завернул Машу, как младенца — туже, чтобы ни рук, ни края. Она вцепилась пальцами мне в грудь, ощутила шерсть — не отдёрнула. Я подхватил её на руки, почувствовал лёгкий вес и горячее дыхание в шею.
В коридоре хлопнула дверь. Шаги. Женские, в шлёпках. Дежурная шла проверять, подсвечивая телефоном. Я отступил в тень у шкафчиков. Свет от экрана полоснул по стене, чиркнул по моему силуэту и скользнул мимо — она не подняла глаза. Но замерла, втянула воздух.
— Кто там? — нерешительно. — Девочки? В туалет одна, по правилам.
Тишина. Я слышал, как у неё в горле сглотнулось. Потом ключи звякнули на связке. Шаги подошли к двери. Ручка дёрнулась. Я уже скользил вдоль стены к запасному выходу — «Пожарная лестница», зелёная табличка, дверь на магнитном замке. Рядом — кнопка «Выход», под пластиком, на шурупах. Я надавил когтем — пластик треснул, контакт замкнуло. Магнит чмокнул, дверь открылась.
Снизу рявкнул домофон — «Дверь!», ЧОПник встрепенулся, стул заскрипел. Я рванул створку, прижал Машу к груди и бросился вниз по бетонному пролету. Лёгкий писк сигнала тревоги просвистел, как комар, и затих. Вахтёр выскочил на лестничную площадку, увидел чёрную массу, несущуюся по ступеням, отметил глазами взгляд — наши глаза встретились на миг. Он отпрянул, упал спиной к стене, ударился термос — крышка отлетела, плеснулся чай.
— Тихо, — хрипнул я по-человечески. Не просил, а приказал. — Не лезь.
Он не полез. Замер, дрожа подбородком. Женский крик с верхнего этажа: «Серёжа?! Что там?» — я уже уходил, распахивая тяжёлую дверь во двор.
Ночь была чёрная и глухая. Я перескочил через рабицы одним прыжком — проволока звякнула тонко, как струна, и затихла. За спиной хлопнула дверь — в коридоре заговорили голоса, растерянные, испуганные:
— Там кто-то был, клянусь! Большой…
— Показалось тебе. Я сейчас охрану вызову…
— Серёжа, ну скажи…
— Я… не видел. Кошка, наверное.
Они пытались объяснить себе, как могли. Их работа.
Я бежал через пустырь. Маша молчала, спрятанная лицом в мою грудь, но пальцы её жили — крепко держали меня за шерсть: не отпущу. За школой тропа уходила в посадку, дальше — к реке и затем в бор. Луна вылезла из облака и легла на застывшие поля, мы шли в серебряной полосе, и всё вокруг было слышно — как шевелится лист под ёжиком, как далеко ухает филин, как ответно чавкнула вода в ивовых корнях.
На опушке я остановился, прислушался. Сзади — далёкий лай дворовой собаки, гул машины где-то на трассе, тревожный звон смартфона в кармане дежурной — уже звонит кому-то, наверное, начальнице. Ничего близкого. Я шагнул в лес.
Ели приняли нас своим холодом — сырым и чистым. Ветви цепляли одеяло, иглы осыпались на Машины волосы. Она подняла голову, глянула снизу вверх.
— Вить… — прошептала. — Это правда ты?
Я повернул морду, дал ей увидеть глаза. Этого было достаточно. Она кивнула всерьёз, без истерик.
— Я знала… что ты придёшь. — Голос дрогнул. — Я считала шаги по коридору… и знала, что ты.
— Тихо, — сказал я. — Сейчас нельзя говорить. Держись крепче.
— Костыль… — вспомнила она запоздало. — Там остался.
— Новый сделаем, — ответил я. — Лёгкий.
Она прижалась плотнее. Шея у неё была горячая. Я чувствовал, как бьётся её сердце — частое, как у птенца. Моё — тяжелее, глубже; внизу, под грудиной, зверь дышал, ровно, как усталый пёс, но держался в узде, без того голода, что кипел в коровнике. Он принял эту добычу — не как пищу, как свою личную обиду.
К утру зашли в наш дом. Я переоделся, зверь отступал… Я снова был человеком.
Я выбрал тропу, что знали только волки да лесники. Камыш — в одну сторону, шумит сухо; слева — канава с застойной водой, запах болотной тины. На повороте — старый железный столб с покосившейся табличкой «Лесной квартал № 47», краска облезла, цифры съедены ржой. Я протиснулся между осинами, под корнями — норы лис, свежие, пахнут землёй. Маша закашлялась тихонько.
— Терпи, — сказал я. Радуясь что мы теперь говорим. — Скоро остановимся.
— Я не боюсь, — шепнула она, и это было правдой. — Я только рада. Ты пришёл.
Мы ступили в пойму — ниже, холоднее. Туман лёг на траву, по краям кустов — капли. Сапоги мои шуршали по камышу, вода чавкала, но несильно — лето держало берег. С той стороны — лес постарше, стволы толще. Там — шалаш, где я ночевал, продукты, оставленные Митяем, котелок, нож.
Позади, над селом, завыла сирена. Не полицейская — старая, как в клубе на случай пожара, визг тонкий, тянущийся.
***************
ЭПИЛОГ.
Зима в Якутии не похожа на ту, что я видел раньше. Здесь мороз был не просто холодом — он был живым существом, входил в лёгкие, резал их острыми лезвиями, скрипел в ресницах льдом, ломал деревья под собственным весом. Мы жили в срубе, оббитом изнутри войлоком и оленьими шкурами, но всё равно сквозь щели в брёвнах проходил свистящий ветер, и каждая ночь была испытанием. За этот год мы скитались, перебивались случайными подработками: разгрузка барж, ловля рыбы, ремонт старых крыш, даже сторожем на складе я стоял. Везде мы задерживались ненадолго, пока не начинали узнавать меня — и тогда снова уходили.
И вот добрались до этого края, где жили шаманы. Старый якут, с лицом как высеченным из дерева, принял нас в своём доме. Морщины у него были не как у обычных людей — они шли не просто по коже, а словно вглубь, к самому сердцу. Глаза смотрели сквозь, будто всё, что я о себе думал, уже было ему известно.
Он приготовился к обряду. В доме погасили огни, зажгли жировые лампы с дымом, на стены легли тени. Воздух был наполнен запахом кумысного брожения, конского навоза и сушёных трав. Шаман надел халат, расшитый железными бляхами и костяными подвесками, что звенели, когда он двигался. В руках — бубен, натянутый кожей, с тёмными пятнами старой крови.
Он начал бить в бубен размеренно, сначала медленно, потом быстрее. Голос его перешёл в гортанный крик, будто зверь, а не человек. Дым от горящих трав стлался под потолком, и в этом дыму мне чудились глаза, морды, пасти. Я почувствовал, как во мне зашевелилось — зверь внутри. Он рвался наружу, злился, рычал, но шаман бил в бубен сильнее, его голос резал воздух.
— Проклятие твоё, — сказал он вдруг, не прекращая ритма, — не могу я снять. Духи не отдают так просто. Но я говорил с ними. Я уговаривал. И мы нашли решение.
Я сидел, стиснув зубы, в груди что-то рвалось наружу, жилы наливались, когти пробивали кожу. Шаман продолжал:
— Ты боишься, что не сможешь девочку защитить. Но теперь не надо бояться. Дух согласился уйти. Но уйти не в пустоту. Он выбрал её.
Я хотел закричать, запротестовать, но в этот момент меня ударила волна тьмы. Будто грудь моя распахнулась, и зверь, вырвавшись, рванул прочь. Я потерял сознание.
Очнулся от запаха супа. Перед глазами — светлая стена из тёсанных брёвен, узкая щель окна, откуда пробивался голубой свет метели. Я лежал на шкуре, слабый, пустой, будто меня выжгли изнутри.
Маша сидела рядом. На коленях у неё миска с супом, из которой поднимался пар. Она улыбалась мне так, как только дети умеют — радостно, по-настоящему.
Я замер. Она была вся целая. Две ноги — крепкие, ровные, без костылей. Ни одного шрама на лице, ни следа того, что когда-то у неё не было уха. Щёки розовые, глаза блестят. Но эти глаза… они были другими. Жёлтые. Звериные.
Она заметила мой взгляд и ещё шире улыбнулась, словно гордилась тем, что я увидел.
— Пап, — сказала она, — всё хорошо теперь. Я сильная.
Сердце у меня сжалось. Я понял: дух ушёл из меня. Но не исчез. Он остался — в ней.
И в этот миг я почувствовал не страх, а странное облегчение. Будто долг мой исполнился, а вместе с ним — новая тревога: теперь всё только начинается.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
ВТОРАЯ ЧАСТЬ<<<< ЖМИ СЮДА
ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
СЛУШАТЬ МОИ ИСТОРИИ НА РУТУБ <<< ЖМИ СЮДА
НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДПИСАТЬСЯ!
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ.
ПОДДЕРЖИТЕ МЕНЯ, 100р. ДЛЯ ОДНОГО ЭТО НЕ ДЕНЬГИ, А ДЛЯ АВТОРА ЭТО ЗНАЧИМО. <<< ЖМИ СЮДА