Я стоял посреди ночи и смотрел на жену. Надя спала спокойно, вытянувшись на боку, её дыхание было ровным и тихим, грудь под тонкой ночнушкой едва заметно поднималась и опускалась. Венка на шее пульсировала, будто нарочно бросалась мне в глаза. Я пытался отвести взгляд, но не мог. С каждым ударом её сердца что-то внутри меня отзывалось звериной жаждой. Я думал, что смогу удержаться. Убеждал себя, что всё под контролем. Но ощущение было такое, что ещё секунда, и я вцеплюсь зубами в её горло, разорву мягкую плоть и вдохну запах крови, такой родной и манящий.
Сердце забилось чаще. Я понял — если не уйду сейчас, случится непоправимое. Резко, слишком громко для ночи, я рванул дверь. Петли взвизгнули, Надя что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок. Я вылетел на улицу, хлопнув дверью так, что отозвались стеклопакеты.
Воздух ударил в лицо ледяным кулаком. Лёгкие будто вспыхнули — я задыхался, но не от холода. Голова гудела, мышцы наливались тяжёлой силой. Казалось, кожа трещит, как сухая кора на огне. Я не бежал — меня несло. Ноги работали сами, разрывая ночную улицу в пригороде.
Здесь никогда не бывает тишины: по ночам то и дело носятся машины, сигналят, визжат тормоза. Где-то за углом бухтит басами сабвуфер. Всегда найдутся те, кто крутит музыку так, чтобы разбудить полрайона. Люди орут, пьяный смех стоит в воздухе, мат через слово. Мы с Надей давно привыкли — пригород живёт своей дикой жизнью. Но этой ночью всё воспринималось острее, каждый звук царапал уши.
Я почувствовал, как челюсть ломит изнутри. Вены пульсировали на висках, глаза будто затягивало мутной пеленой. Плечи и спина выгибались, мышцы раздувались, жилы скручивались, как канаты. Кожа на руках стала горячей, будто изнутри прорывался жар. Ногти цепляли ладони — росли, твердели, превращались в когти. Я уже не понимал, куда бегу — лишь бы дальше от Нади, лишь бы не сорваться рядом с ней.
Через пару минут меня вынесло к тёмному углу, где стояла чёрная иномарка. Двери распахнуты, из колонок гремела старая попса, голос Алёны Апиной визжал на всю улицу. Рядом кучковалась компания: пятеро парней лет двадцати и двое постарше, к тридцати. В руках пиво, пластиковые стаканы, на капоте — дешёвая закуска: семечки, чипсы, какая-то колбаса в целлофане. Девки тоже были — две совсем молодые, едва ли старше шестнадцати, и одна постарше, в короткой куртке, на шпильках.
— Э, гляньте, бомжара вылез, — засмеялся один, заметив меня. — Чё, дядь, бутылку ищешь?
Я не успел ничего сказать. В глазах мутнело, дыхание сбивалось, внутри грохотал зверь, рвался наружу. Я, пошатываясь, задел машину, и пацаны оживились.
— Смотри, реально алкаш какой-то! — второй ткнул меня ногой. — Вали отсюда, пока жив.
Меня схватили за плечо, толкнули, я рухнул в овраг у дороги. Камни ударили по рёбрам, из горла вырвался хрип. Я пытался встать, но ноги не слушались. Кости ломило, будто их перековывали.
— Да брось его, он сейчас сдохнет сам, — сказал один из старших, глотая пиво.
— А чё, давай ему «поможем», — добавил другой и выплеснул на меня остатки стакана. Тёплая вонючая жидкость залила лицо. Над оврагом гремел смех, кто-то со злостью пнул пустую банку, она звякнула о камень рядом.
Я стонал, но это был не человеческий стон — звериный, низкий. Они этого не поняли, приняли за бред пьяного. А внутри меня зверь уже царапал грудь когтями, требовал выхода.
В этот момент из соседнего двора вышла женщина лет двадцати пяти. Волосы собраны в хвост, на ней халат и тапки, лицо уставшее. Она держала ребёнка на руках, укутанного в одеяло.
— Мужики, сделайте потише, — сказала она дрожащим голосом. — Ребёнок маленький, не спит из-за вашей музыки.
— Опа, мамочка пришла! — ухмыльнулся один. — Давай, иди сюда.
Двое постарше отошли от машины, приблизились к ней. Один взял её за руку, другой сразу нагло потянул за пояс халата.
— Слышь, ну ты красавица, — прошипел он ей прямо в лицо. — Мужа нет дома? А мы щас компанию составим.
Она дёрнулась, вырвала руку, прижимая ребёнка к груди. Глаза у неё были круглые от страха.
— Отпустите! Совсем охренели?! У меня малыш спит!
— Да ладно тебе, чего орёшь? — хмыкнул второй и лапнул её за грудь. — Мы нежные будем.
Женщина вскрикнула и со всех сил толкнула его плечом. Вырвалась и бегом бросилась к калитке, почти плача. Её силуэт скрылся в темноте, а за спиной ещё долго слышался пьяный хохот.
— Ну и дура, — сказал один, махнув рукой. — Могла бы и развлечься.
— Хрен с ней, — отозвался другой. — Девок у нас хватает.
Они переглянулись и повернулись к машине. Там сидели две девчонки. Одна — совсем молчаливая, с косичкой, пыталась отодвинуться, прижимая колени. Вторая — понаглее, с яркой помадой, но глаза бегали. Один из парней резко хлопнул дверью, зажав косичку внутри.
— Ну чё, детки, — ухмыльнулся он, — теперь ваша очередь.
Смех, мат, хлопки дверей. Внутри что-то зашевелилось, кто-то закричал. Девка ударила ногой по панели, другой сразу врезал ей по лицу.
— Сиди тихо, сучка! — рявкнул он.
Вторая заплакала, умоляя выпустить её.
Я слышал всё это снизу, лёжа в грязи, стиснув зубы так, что челюсть вот-вот треснет. Кровь стучала в висках. Когти уже прорезали кожу на пальцах, я чувствовал их острые кончики. Тело ломало, лицо сводило судорогой.
И я понял — сейчас. Ещё миг, и зверь выйдет наружу.
*************************
Тело переломило так, что я уже не стонал — рычал. Звук срывался изнутри, словно хрип монотонный, вибрировал в груди и отдавался в землю. Пальцы выгнулись, ногти прорезали кожу, выступила кровь, но тут же подсохла, затянулась. Лицо сводило спазмом, скулы распирало, зубы толкались, удлиняясь, обнажая клыки. Нос горел, мир наполнился запахами: пиво кислое, дешёвые духи липкие, бензин от канистры, спрятанной в багажнике, и самое мерзкое — страх вперемешку с похотью.
Наверху они ещё хохотали.
— Ну чё, дядька спит там в канаве, — сказал один, захлопывая дверцу машины, — а мы тут делом заняты.
— Пусти! — визгнула девчонка, та, что с косичкой. Голос тонкий, ломкий.
— Сиди, говорю! — хлопнул её по щеке старший, что держал бутылку в руке. — Ишь, молоко ещё не обсохло, а туда же... ну щас я тебе че дам в рот, что бы не открывала!
Я вырвался. Подъём был одним рывком. Зверь повёл меня, я уже не был человеком. Лапы — тяжёлые, когти блеснули, дыхание рвалось паром. В два прыжка я оказался возле них.
Первый даже не понял. Стоял спиной, расстегивал ширинку. Я вцепился когтями в его плечи, одним рывком разорвал спину. Хруст рёбер, горячая кровь фонтаном, он упал, не успев вскрикнуть.
— Э-э! — кто-то обернулся. — Это чё за...
Я рыкнул так, что музыка в машине показалась тише. Глаза у них округлились.
— Мать твою... это что?! — завизжал тот, что держал бутылку.
Я прыгнул. Зубы впились ему в горло. Хрустнуло, кровь брызнула на капот, разошлась пятнами по металлу. Он захрипел, ещё дёрнулся, а потом осел, захлёбываясь. Я рванул головой в сторону, вырвал кусок, мясо и жилы повисли, капая алым.
— Бежим! — заорал один из младших, но ноги не слушались, он отшатнулся к двери, упал на колени.
Я обрушил на него лапу, когти пробили грудь насквозь, как бумагу. Его глаза стекленели, рот открылся, будто хотел что-то сказать, но лишь пузырь крови вырвался и брызнул на мои клыки.
В машине девчонки закричали. Одна пнула дверцу, вторая помогла, и они вывалились наружу, визжа, босые, колготки рваные.
— Бежим! — крикнула старшая, хватая подругу за руку. — Быстрее!
Они рванули прочь, в сторону дворов. Пятки били по асфальту, и их визг таял вдали.
А я тем временем разрывал остальных. Один попытался схватить нож из-под сиденья, замахнулся, но я рванул его руку — локоть вывернулся, кость пробила кожу. Он заорал, а я ударил мордой прямо в лицо. Хрустнула челюсть, брызнули зубы, и он рухнул, изуродованный, как тряпка.
— Мама!.. — завыл последний. Лицо бледное, в руках бутылка как оружие. Он махнул, но я отбил удар когтями, и стекло разлетелось о землю. Я схватил его за шею, поднял, ноги его дрыгались в воздухе. Рёв вырвался из моей пасти, и я сжал сильнее. Позвонки треснули, голова откинулась, тело обмякло. Я отбросил его, как куклу.
Машина продолжала орать музыкой. «Ксюша-ксюша-ксюша, юбочка из плюша…» — визжал голос из колонок, и от этого меня перекосило. Я ударил лапой, разнёс стекло, внутри искры посыпались, музыка захрипела и стихла. Теперь тишину резали только капли крови, что падали с моих когтей на асфальт.
Я стоял среди трупов. Запах крови бил в нос так сильно, что я не чувствовал больше ничего. Горячее, солёное — я пил прямо из рваного горла одного, заглатывал, пока нутро наполнялось тяжестью. Кусал, рвал, бросал, снова нападал на мёртвое, как будто они ещё живы.
В глазах всё покраснело. Голоса в голове исчезли, не осталось ничего человеческого. Только зверь.
И когда насытился, тяжёлый, пьяный от крови, я рванул прочь. Луна осветила лесополосу за гаражами. Я бежал туда, лапы били по асфальту, когти скрежетали по бетону. Дворы мелькали, собаки выли, кто-то выглянул в окно и отпрянул, захлопнув штору.
Я влетел в темноту леса. Ветки хлестали по морде, снег крошился под лапами, дыхание рвалось паром. Я нёсся всё дальше, теряя последние остатки разума.
И уже не знал, кто я — человек или зверь.
*******************************
Утро в «Сити-Строй» начиналось всегда одинаково. Никакого кофе, никакой плавности, как это любят показывать в западных фильмах про офисы. Здесь, в здании бывшего техникума, переделанного в бизнес-центр с облупленной штукатуркой и старыми батареями, всё начиналось с того, что в восемь ноль-ноль в дверях появлялся генеральный директор. Его звали Виктор Алексеевич, но за глаза все говорили проще — «усатый черт». Бывший дпсник, выгнанный из органов за взятки. Мундир у него отняли, погоны сняли, но привычка строить людей осталась.
Сначала он окидывал взглядом коридор, где теснились менеджеры, секретари, бухгалтеры — все, кого успели согнать администраторы. Потом делал шаг в центр, поправлял пиджак, обводил всех взглядом, будто перед ним не сотрудники, а новобранцы на плацу. И начинался утренний разнос.
— Так! — его голос был резкий, прокуренный. — Кто вчера не закрыл отчёты по клиентам? А? Где, мать вашу, акты сверки?
Сотрудники молчали. Каждый пытался смотреть в пол, лишь бы не зацепил взглядом. Усатый любил выхватывать жертву глазами, как фара светом, и тогда уже не отвертишься.
— Ты, Сидоров! Чё молчишь? — ткнул пальцем в худого парня из отдела снабжения. — Вчера просил от тебя звонки по складу. Где?
— Виктор Алексеевич, я ж вам кидал на почту, — пробормотал тот.
— На почту! — передразнил он, и по коридору прокатился смех тех, кто стоял подальше. — Мне ваши почты до жопы. Мне бумагу давай, живую! Чтобы подпись была, печать! Всё, короче, завтра чтоб лежало на моём столе!
Отчитав одного, он переходил к другому. И так — пока не выговорится. У всех к тому времени лица серые, будто за ночь не спали. После этого все расходились по кабинетам.
Я включил компьютер, положил трубку стационарного телефона ближе к себе. В отделе продаж было шумно: кто-то уже названивал клиентам, кто-то шуршал бумагами. Надя, начальница отдела, женщина лет сорока пяти, вечно с собранными волосами и аккуратными очками на носу, ходила между столами, проверяла, подсказывала. Она была другой — добрая, спокойная. Могла прикрыть, могла выручить. Но она тоже понимала, что против генерального идти бесполезно.
К одиннадцати мне уже надоели звонки. Голос охрип, клиенты в основном хамили или откладывали «на потом». Я снял гарнитуру и пошёл в столовую.
Запахи ударили сразу: тушёная капуста, жареная рыба, котлеты в масле. На раздаче у казана стояло мясо по-французски, жир блестел на поверхности, и меня чуть не вывернуло. В глазах мелькнули картинки из прошлой ночи — кровь, тёплая, парящая, разорванные лица, труп, отброшенный в темноту. Ели как отвёл взгляд, проглотил слюну, сжал зубы.
— Ну чё, Витек, живой? — рядом оказался коллега, Мишка Чернус, худой, долговязый парень, вечно с ухмылкой. Он положил себе два куска мяса, не моргнув глазом. — Вчера бухал? Вид у тебя, как будто с похмелья.
Я молча взял гарнир, пару оладий, оплатил поднос и прошёл к столу. Мишка сел рядом.
— Приятного аппетита, — сказал он, привычно.
Меня передёрнуло плечами.
— Неправильно ты говоришь. — Я отодвинул вилку, посмотрел прямо в глаза коллеге. — «Приятного аппетита» — это вообще французщина. У них приятным бывает секс. Музыка бывает приятной. Тепло. А еда должна быть хорошей. Понял? «Хорошего аппетита» надо желать. Ты же не говоришь приятного переваривания!?
Мишка засмеялся, хлебнул компота.
— Ты это Нади расскажи. Она тут всех учит «благодарить за еду», как в садике.
Я нахмурился, уткнулся в тарелку. Есть не хотелось. Перед глазами всё снова всплывало: кровь на асфальте, визг девчонки, мой собственный рык. Пришлось уговаривать себя, что это был кошмар. Но тело помнило.
Вечером, когда уже пора было расходиться, всех снова собрали. Виктор Алексеевич вышел из кабинета, похлопывая ладонью по папке.
— Так, народ, не расслабляемся! Завтра важный день, проверка. Я хочу, чтобы всё было по полочкам. Кто уйдёт без отчёта — того лично за жопу приволоку.
Полчаса он ходил туда-сюда, говорил одно и то же, пока за окнами не стемнело. Наконец отпустил. Люди, усталые, потянулись к кассе за зарплатой. Но там, за стеклом, бухгалтерша развела руками.
— Сегодня не выдаём. Ещё считают. Завтра утром получите.
— Да вы издеваетесь! — выдохнула секретарь Оля. — Сегодня же двадцать пятое!
— Мне что, банк ночью открыть? — устало ответила та. — Сказали завтра.
Толпа загудела. Я стоял в стороне. Сердце ухнуло вниз: сегодня нужно платить кредит. Просрочка грозит штрафами, звонками коллекторов. Достал телефон, посмотрел на экран. В голове стучало: «Сегодня. Сегодня надо».
Мишка рядом сплюнул на пол.
— Как всегда. Им бабки на бензин есть, а нам подождать можно.
— Завтра... — тихо сказал я, но сам себе не поверил.
В груди начало подниматься то самое чувство, которое боялся. То, что было ночью. Злость, смешанная с голодом. Люди вокруг ещё спорили, возмущались. А я стоял и думал только об одном: если это повторится здесь, в офисе, удержу ли внутри себя? Или зверь снова вырвется?
********************
После работы мы с Надей вышли вместе. Она всегда ждала, пока я закончу крутить звонки и соберу бумаги, а потом мы шли до остановки. Сегодня было так же. За окнами уже темнело, фонари только-только загорались, свет тусклый, жёлтый, как будто грязное стекло над улицей висит.
Трамвай подошёл скрипучий, старый, краска облезла, двери хлопнули так, что резинка отлетела. Мы втиснулись внутрь. Народу немного — в основном работяги после смены: кто с сумками, кто с папками, кто просто усталый, уставился в пол. В салоне пахло железом, мокрой одеждой и чем-то кислым, как вечно в этих трамваях.
Мы сели у окна. Надя сняла перчатки, положила сумку на колени. Я смотрел, как её пальцы дрожат чуть-чуть, от усталости. Красивые у неё руки, ухоженные, аккуратные. И лицо… уставшее, но всё равно то самое, ради которого я чувствовал себя живым. Мы женаты недавно, и ещё всё это должно было быть как медовый месяц, но между нами повисла тень.
Она не смотрела на меня. Щёки порозовели, губы поджаты. Я понял — обижена.
— Что молчишь? — спросил я тихо, стараясь голос держать ровным.
Она не сразу ответила, посмотрела на огни за окном.
— А что говорить, если ты опять пропал? — слова звучали тихо, но остро. — Утром проснулась — тебя нет. В гараже валялся?
Я сглотнул. Врать приходилось всё чаще.
— Заснул там. Думал, машину проверить… да и сил не было идти.
Она сжала губы.
— Знаешь, Вить, это всё уже похоже не на случайность. Ты сам на себя не похож.
Я отвернулся к окну. На улице мелькали тёмные пятиэтажки, редкие прохожие. Я чувствовал, что если посмотрю ей прямо в глаза, она всё поймёт.
Мы ехали молча до самой нашей остановки. Вышли, прошли по улице. Фонари горели через один, асфальт местами в лужах, где-то стекала талая вода, слышался лай собак за заборами. Надя шла чуть впереди, каблуки цокали по тротуару. Я догонял, но разговор заводить не решался.
Когда дошли до дома, она первой достала ключи, открыла дверь. Внутри пахло нашим домом — немного сырым деревом, немного варёным картофелем, и ещё её духами, которые за день выветрились на ней, но остались в воздухе у трюмо.
Я прошёл на кухню, включил телевизор. Экран мигнул, зашумел, пошли новости. Надя тем временем достала из холодильника продукты: курицу, гречку, овощи. Поставила всё на плиту, зашуршала пакетами, щёлкнула ножом по разделочной доске. Я сидел и смотрел на неё, как она работает быстро и слаженно, будто всё в порядке.
— Садись, — сказала она, поставив тарелки.
Мы ели молча. Я ловил себя на том, что стараюсь жевать аккуратно, не вглядываться в еду слишком сильно — потому что запах мяса всё ещё отдавал чем-то другим, вчерашним. Я моргнул, прогоняя картинки.
И тут диктор на экране заговорил монотонным голосом:
— В районе Южного посёлка минувшей ночью произошло сразу несколько нападений на людей. По предварительным данным, речь идёт о стае волков. Один из пострадавших погиб на месте. Так же была насильственная массовая бойня седи местной группировки мелких бандитов. Полиция просит жителей быть осторожнее и не выходить ночью без необходимости…
У меня встали волосы на затылке. Ложка застыла в руке. Я посмотрел на экран: кадры темных улиц, мигалки машин. Ведущий говорил спокойно, но каждое слово било по мне.
Надя оторвалась от тарелки, посмотрела в телевизор.
— Волки? У нас? — в голосе было недоверие. — Ты слышал когда-нибудь такое, чтобы в городе?
Я кивнул, стараясь не выдать дрожи в руках.
— Да мало ли… может, с леса прибились. Зима всё-таки скоро, жрать нечего.
Она снова уставилась в экран, нахмурилась.
— Страшно всё это. А вдруг ребёнка где-то… или женщину…
Я не выдержал, поднял глаза. Она говорила то, что видел я. И я знал: это были не волки. Это был я.
Надя не заметила моего взгляда, встала, собрала со стола посуду. Я остался сидеть. В груди стучало так, будто сердце вот-вот выпрыгнет.
Она прошла к раковине, включила воду, сказала через плечо:
— Вить, ты чего такой бледный?
Я выдохнул.
— Да ничего… устал просто.
И отвернулся, чтобы она не увидела, как у меня дрожит подбородок.
*************************
С утра меня поднял стук в дверь. Не звонок — именно стук, тяжёлый, настойчивый, как будто не сосед по ошибке зашёл, а хозяин, который привык стучать, чтобы ему открыли сразу. Я вышел в коридор, босиком по холодному полу, сердце уже заранее неприятно сжалось. Я знал, кто там.
Открыл — и да, он стоял, одет в пуховик, борода растрёпанная, взгляд тяжёлый, злой. Детей привёз. Дочка и сын Надины от первого брака. Мальчишке лет семь, девочке около десяти. Сзади мнутся, в рюкзачках, глаза в пол.
— Ну, держи, — буркнул он, будто не детей мне передавал, а пакеты с мусором. — Вещи там внутри. На выходных заберу.
Я кивнул, хотел сказать что-то вроде «доброе утро», но язык не повернулся. Он смотрел прямо на меня, чуть прищурив глаза, и в этом взгляде было всё: насмешка, наглость, злость. Словно проверял, дрогну ли я, отведу ли глаза. Я выдержал, но внутри всё кипело.
— Проходите, — сказал я детям. Они тихо прошли в коридор, поставили рюкзаки, не оборачиваясь на отца.
Он остался стоять на пороге. Перевёл взгляд на Надю, что подошла из кухни, накидывая халат поверх футболки.
— Ну чё, мать, — ухмыльнулся, — смотри у меня за ними.
— Сама знаю, — отрезала она, холодно, даже не взглянув на него.
Он хмыкнул, но уходить не спешил. Наклонился ко мне, ближе, чем позволял личный простор. От него пахло табаком и чем-то кислым, вчерашним перегаром. Голос шёл прямо в ухо, с хрипотцой:
— Ты пока мою жонушку бывшую трахаешь, не забывай… это временно. — Он говорил тихо, но так, что каждое слово прожигало. — Я просто сдал её тебе в аренду. Под присмотр. Мужик ты хлиплый, я вижу, так что не обольщайся. А за детками смотри. Мне не очень хочется их потом искать по больницам, понял?
Я стоял камнем. Ни крикнуть, ни врезать. Внутри всё кипело, но руки сами прижались к бокам, будто я школьник, а он учитель, поймавший на куреве. Надя напряглась, услышала что-то, но промолчала. Её лицо застыло, глаза метнулись к детям — лишь бы они не услышали.
Он выпрямился, ухмыльнулся, и только тогда вышел за калитку, сначала хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Я остался в коридоре, глядя на закрытую дверь, сжимая кулаки до боли.
Дети стояли в комнате, тихие, как тени. Надя прошла мимо, закрыла засов замка. Она не сказала ничего, только положила руку мне на плечо, будто понимала, что я сейчас на грани.
В голове крутились его слова. «Аренда». «Хлиплый». Каждое слово резало, как нож. Я не качок, не смельчак. Я — просто человек, менеджер в офисе. Не из тех, кто может одним ударом уложить. И он это знает. Он играет на моей слабости, на том, что я не пойду с ним биться.
Но во мне уже шевелилось другое. То, что было прошлой ночью. Там, в темноте, я был сильнее любого. Я рвал тех уродов, как бумагу. А этот бородатый наглец… он бы тогда не ухмылялся.
Я прошёл на кухню, сел за стол. Надя наливала детям чай, ставила бутерброды. Она молчала, но я видел по глазам: ей тоже мерзко. Но она привыкла терпеть. Она жила с ним, знала, какой он. И знала, что связываться — хуже.
— Вить, — сказала она тихо, будто извиняясь, — не обращай внимания.
Я кивнул. Но внутри уже росла злость. С той ночи я не был прежним. И если он ещё раз сунется, я знал — зверь не даст мне молчать.
**************************
Дни тянулись один за другим. Те же лица в офисе, те же крики генерального по утрам, тот же стол с застиранной скатертью дома вечером. Суббота не отличалась от понедельника, а воскресенье казалось продолжением пятницы. Серые будни. Работа — дом — дети. Дети, хоть и чужие по крови, но я ухаживал за ними как за своими. Помогал с уроками, возил в школу, проверял, поели ли, уложил ли одеяло как надо. Вечером читал сказки младшему, когда Надя не успевала. Со стороны, наверное, кто-то счёл бы это слабостью: мол, растишь не своё. Но у меня иначе не выходило. Они жили со мной, а значит — моя забота.
И всё же внутри у меня копошилась мысль, возвращала снова и снова к тому моменту, когда всё началось. Когда я впервые почувствовал, как меня ломает, выворачивает, и зверь рвётся наружу. Тогда, в отпуске. Поехал, блин, в тайгу отдохнуть. С друзьями. Рыбалка, костёр, палатка — всё как у всех. И вот там, три месяца назад, случилось то, что я теперь таскал в себе каждый день. Укус. Та тварь, что выскочила ночью, тёмная, сильная, с глазами горящими. Я помню, как клыки впились в плечо, как жар пошёл по жилам. Тогда мне показалось, что выживу чудом. А оказалось — чудо было совсем иным.
Первое время я почти не замечал изменений. Разве что зрение обострилось: ночью я видел лучше, чем днём. Слух стал цеплять мелочи — скрип двери в соседней квартире, шаги во дворе. Иногда на людях я ловил запахи так отчётливо, что хотелось зажать нос: пот, духи, еда — всё смешивалось, превращалось в кашу. Но я думал, что свихнулся.
А потом тот случай… три недели назад. Я до сих пор не могу думать об этом спокойно. Когда я потерял контроль, когда зверь полностью вышел наружу. Когда убил людей. Не собак, не зверей, не случайных мышей в подвале — людей. И я это помню: визг, кровь, сломанные кости под руками. Это самое страшное. Всё, что было до — мелочи, лёгкие изменения, почти игра. А то… это уже настоящее.
После того раза я ждал, что всё повторится. Что снова накроет. Что любая мелочь станет спусковым крючком. Но дни шли, и ничего не происходило. Я даже пытался вызвать это специально. Десять книг прочитал — про оборотней, про древние легенды, про генетику и проклятия. Читал ночью, в полутьме кухни, пока Надя спала. Фантастику, псевдонауку, всё подряд. Выходил во двор, выл на луну. Один раз купил сырую курицу и в полночь попробовал есть её прямо так, не готовя. Чуть не вывернуло. Я искал любой способ вызвать превращение — но ничего. Тишина. Будто зверь заснул во мне, будто решил, что я недостоин.
И, наверное, стоило бы радоваться. Но я не радовался. Наоборот. Внутри копилось напряжение. Жизнь продолжала бить — кредит, работа, вечные наезды бывшего мужа Нади, дети со своими проблемами. И я чувствовал, как злость растёт. Иногда так хотелось просто сорваться, бросить всё, убежать в лес, чтобы больше никогда не возвращаться в этот город. Не из-за зверя даже. Чисто по-человечески. Спрятаться от проблем, от долгов, от криков начальника, от этих вечных унижений.
Иногда я шёл вечером по улице, видел, как сосед чинит машину, матерясь на гайку, или как подростки курят у подъезда, и думал: вот бы сейчас всё оставить. Просто уйти за город, в поля, а потом дальше, в лес. Лечь в снег, слушать тишину. Чтобы никакой мобильник не звонил, никакой банк не требовал оплату, никакой бывший муж не ломился в дверь. Чтобы не надо было делать вид, что всё нормально.
— Ты чего опять в себя ушёл? — спросила как-то Надя, глядя на меня поверх чашки чая. — Сидишь, смотришь в одну точку, будто нет тебя тут.
— Устал, — сказал я. — Просто устал.
Она молча кивнула. Она понимала, но не спрашивала больше. И я был благодарен ей за это. Потому что объяснить… как объяснить женщине, что ты ждёшь в себе зверя? Что ты боишься, но в глубине души хочешь снова ощутить его силу, его ярость, его свободу?
******************
Мы сидели на кухне. Маленький столик, старенький телевизор на подоконнике, чайник шумит на плите, пар поднимается. Надя положила на блюдце печенье, сама закуталась в халат, ноги под себя. Я тоже, кружка горячая в руках. Смотрели новости — привычка, без этого будто день не заканчивался.
На экране диктор читал сухим голосом:
— Сегодня вечером в районе Восточной окраины произошло трагическое происшествие. Стая волков напала на женщину с ребёнком. К сожалению, оба погибли. Девушка оказалась дочерью известного банкира.
Надя вздрогнула, прикрыла рот ладонью.
— Господи, ребёнка…
Я уставился в экран. В голове звенело. Волки. Я ведь не превращался. Я точно помнил. Спал дома, рядом с ней, никаких обмороков, никаких провалов. Получалось — действительно стая бродит по округе? Совпадение. Но совпадение слишком жёсткое.
Диктор продолжал:
— Отмечается странное стечение обстоятельств. Месяц назад отец погибшей отказал в кредите одной из местных группировок, с которой полиция до сих пор не может справиться. После этого неизвестные подожгли один из банковских офисов. Следствие не исключает, что к произошедшему может быть причастен человеческий фактор.
Картинка сменилась: кадры горевшего офиса, полиция за оцеплением. У меня волосы на затылке встали дыбом. Если это не я… тогда кто?
Я вздохнул, посмотрел на Надю. Она была бледная, кружка дрожала в руках.
— Вить, это ж у нас… — прошептала она.
— Да, — ответил я коротко. — Совсем рядом.
И в этот момент дверь в прихожей с грохотом распахнулась. Сквозняк сразу хлынул в кухню, шторка на окне дёрнулась. Голос грубый, пьяный, с матами:
— Где, мать их, дети?!
Я вскочил, но он уже вошёл — бывший муж Нади. Морда красная, глаза злые, борода спутанная. Шапку даже не снял, сапогами топал по полу, будто хозяин.
— Ты чё творишь?! — Надя кинулась к нему, перехватила за руку.
Он рванулся вперёд, зашёл в комнату. Дети встали, испуганные. Он схватил младшего под мышку, старшую — за запястье. Девочка вскрикнула, заплакала.
— Пошли отсюда, быстро! — рявкнул он, таща их к выходу.
— Ты охренел?! — Надя бросилась на него, ударила кулаками в грудь. — Пусти! Они со мной живут!
Он развернулся, дал ей пощёчину так, что она ударилась о стену. Звук звонкий, гулкий, будто что-то сломалось внутри меня.
Я подорвался, бросился на него. Но он, будто ждал, сразу ударил локтем в живот. Воздух вышибло, я согнулся, хватая ртом воздух. В глазах потемнело.
— Сидеть, шавка, — процедил он, держа детей. — Время разговоров прошло. Мне надоело, что вы тут меня за дурака держите.
Он выволок детей к двери. Надя плакала, кидалась к нему, но он лишь толкнул её в сторону.
— Пошли, я сказал! — кричал он на детей, и те шли, дрожа, боясь пошевелиться.
Я, согнувшись, пытался вдохнуть. В груди пекло, перед глазами плясали пятна. Я слышал, как он хлопнул дверью так, что посуда на полке задребезжала.
Осталась тишина. Только Надя рыдала у стены, держась за щёку. Я медленно поднялся, держась за живот. Сердце билось бешено, в висках стучало. Я смотрел на закрытую дверь и понимал: это уже не остановить словами.
*****************************
Две недели мы ходили по кругу, будто в одном и том же сне. Искали детей, обзванивали знакомых, ездили в отделение. Толку не было. Надя из спокойной женщины превратилась в клубок нервов: могла сорваться на крик, бросить кружку в раковину так, что та трескалась, рыдать среди ночи, а утром сидеть как камень, молча заваривая чай. На меня она тоже срывалась — обвиняла, что не удержал, что не защитил, что позволил бывшему увести их. И хоть я понимал, что виноват не я, а тот мудак, её мужик с улицы, всё равно молчал. Потому что в её словах была правда: дети жили под моей крышей, а значит, я не справился.
В конце концов мы разъехались. Я собрал вещи в один чемодан — бельё, рубашки, пару книг. Надя кричала на меня у двери, повторяла одно и то же: «Ты ничего не сделал, ты всё допустил!» Я стоял, смотрел на неё и думал, что истерика — это не она, а её страх. Она сама не знала, что делать. Надо было дать ей время.
Съёмная квартира встретила пустотой. Холодная однушка на пятом этаже, с облезлыми обоями и старым диваном. Я бросил вещи, сел у окна. Тишина была такая, что звенело в ушах. Полиция звонила раз в три дня и повторяла одно: «Мы ищем, ждите». Им было плевать.
А сверху навалились звонки от коллекторов. Сначала вежливо, потом с угрозами. Зарплату я получил копеечную, её сразу унесла коммуналка и еда. Кредит так и остался висеть.
В тот день я вышел из офиса после очередной утренней линейки. Генеральный снова устроил показательный разнос: «Вы — бездельники, отдел — гниль, если планы не выполните, всех разгоню!» Я слушал это, и внутри у меня уже не было даже злости. Пустота. Вышел на улицу и понял — не хочу домой. Не хочу и завтра на работу. Пусть всё катится к чёрту.
На улице был февраль. Зима в полном разгаре, город завалило сугробами, машины буксовали у перекрёстков, дворники скребли лёд лопатами, матерясь в голос. Воздух был сухой, морозный, в носу хрустел иней. Люди шли, закутанные в шарфы, каждый сам в себе, без улыбок. Атмосфера города казалась какой-то чужой, словно я в нём впервые.
Я брёл по улице, глядя в витрины. В гастрономе рядом с остановкой стояли бутылки дешёвой водки, банки с майонезом, пирамиды из лапши быстрого приготовления. Рядом киоск — там крутили сосиски в тесте на подгоревшем ролике, и пахло горелым маслом. В другом магазине — манекены в пальто и шапках, за стеклом тускло светились гирлянды, оставшиеся с Нового года.
На углу попалась закусочная. Внутри виднелись пластиковые столики, облупленные подносы, на витрине лежали котлеты под лампой, пересохшие от жары. Мужики сидели у окна, ели пельмени, запивали пивом. За соседним столом двое грузчиков громко обсуждали начальника:
— Да он нас совсем за быдло держит, — сказал один, чавкая. — Вчера премию обещал, сегодня уже "денег нет".
— Им всегда денег нет, — ответил другой. — Зато себе джип взял. Чёрный, новый.
Я остановился, послушал пару секунд, потом пошёл дальше.
Дошёл до Проспекта Победы. Это, пожалуй, самая широкая улица в нашем городе. Здесь по вечерам собирается особая жизнь. У обочины стояли машины, возле некоторых — толпились девушки в коротких куртках, на каблуках. Сутенёры сидели в машинах, в тёплых пуховиках, с телефонами в руках. Они выглядели лениво, но в глазах — холод. Девки выходили к проезжей части, махали руками, переговаривались с водителями.
Некоторые стояли поодиночке, в стороне, ближе к гаражам или в тени деревьев. Там, где темнота скрывала лица. Эти были ещё страшнее: глаза пустые, кожа серая, кто-то дрожал от холода, но стоял. Я видел — одни наркоманки, другие, может, бездомные или такие, которым деваться некуда.
Я остановился у лавки и сел. Морозный воздух обжигал щеки, под ногами хрустел снег. Я достал сигарету, закурил. Дым смешался с запахами города — бензин, выхлопы, духи, перегар. Я смотрел на этих женщин и думал: другого объяснения нет. Наркоманки, без морали, без будущего. Но всё равно кто-то к ним подъезжал, открывал дверцу, они садились и уезжали в ночь.
Я сидел и наблюдал. В голове было пусто, только холод и какая-то тяжесть в груди. Я понимал, что в этот момент не человек, а тень. Просто смотрю со стороны, как чужая жизнь идёт мимо, а моя катится в никуда.
*********************
— Чё сидишь? Скучно? — голос прозвучал неожиданно, сиплый, с прокуренной хрипотцой.
Я дёрнулся, обернулся. Рядом на лавку села баба лет пятидесяти, вся в тряпьё, с узлом за плечом. Запах я почувствовал раньше, чем увидел её: кислый перегар, гнилая одежда, что-то мясное протухшее.
Она усмехнулась, показала редкие зубы.
— Я смотрю, супчик ты костюмчик! При галстуке, а морда кислая, будто это не я бомжую десять лет, а ты.
Я втянул дым, не ответил сразу. Она сама продолжила:
— Ладно, не грусти, франт. На всех беда найдётся. У кого мужик бросил, у кого бабка сдохла, у кого деньги пропали… А у тебя что?
Я посмотрел ей в глаза. Удивительно — ясные. Голубые, только красные прожилки по белкам.
— У меня всё сразу, — сказал я. — Работа как каторга. Жена ушла. Долги. И дети… — язык сам сорвался, я осёкся. — Дети чужие были. Но свои теперь будто. Их увёл… один человек.
Она кивнула, будто всё поняла, достала из узла бутылку.
— Тогда вот. Пей. Портвейн «три топора». Вон видишь? «Энтикентка» с семёрками. Самое лекарство от таких мыслей.
Я узнал бутылку сразу. Самая дешёвая дрянь, мутная, с тяжёлым запахом спирта. Но в тот момент всё равно. Я сделал глоток — горло обожгло, в голове закружилось.
— Во! — одобрила она. — А то сидишь, как памятник. Звать меня Ленка. Была я раньше на складе кладовщицей, потом работу потеряла, муж спился, сама туда же. А ты кто?
— Виктор, — сказал я. — Менеджер. Тоже, считай, дохлая профессия.
Мы смеялись, но смех был какой-то нервный, сорванный. Через час, как-то сам собой, разговор увёл нас в подвал ближайшей пятиэтажки. Спускались по ржавым ступеням, железная дверь хлопнула за спиной. Там, в темноте, сидели ещё двое. Один, худой, с лысиной и косматой бородкой, поздоровался, хрипя:
— Я Аркаша.
Другой, коренастый, с глазами навыкате, кивнул.
— Колян.
Подвал вонял. Пыль, сырые стены, плесень, моча. Но после нескольких глотков портвейна этот запах будто исчез. Я сидел на ящике, слушал, как они перебрасываются словами.
— Чё франта притащила, Лен? — хмыкнул Колян. — Сразу видно, не наш.
— Душу греет, — огрызнулась она. — А вам-то чего?
— Да ладно, пусть сидит, — сказал Аркаша. — Вон, костюмчик неплохой. Видать, бабки есть.
— Бабок нет, — ответил я честно. — Всё на кредиты уходит.
Они переглянулись, засмеялись. Но смех был какой-то липкий. Слово за слово, и вдруг Колян, ни с того ни с сего, вытащил из-за пазухи нож. Лезвие кривое, грязное, но блеснуло в свете лампочки под потолком.
— Слышь, франт, а чё ты нам врёшь? — прошипел он. — Гляжу я на тебя — не похож ты на нищего. Наверняка бабки припрятал. Давай делиться.
Я поднял руки.
— У меня ничего нет. Карман пустой.
— Не пиз*#и! — Он рванулся вперёд, замахнулся ножом.
Ленка кинулась, ухватила его за руку.
— Коля, не надо! Чё ты творишь, придурок!
Я вцепился в запястье, мы втроём завалились на пол. Аркаша встал, схватил Ленку, оттащил, рявкнул:
— Пусти, сука! Не мешай!
Я остался один на один с этим ножом. Лезвие блеснуло — и вошло мне в живот. Горячо, будто обожгло изнутри. Я вскрикнул, схватился за него, но он выдернул и ударил снова.
— А-а-а, — выдохнул я, видя, как рубашка мгновенно темнеет.
Ещё раз. И ещё. Я чувствовал, как пальто распахнулось, как кровь тёплыми потоками бежит по телу. Но я не падал. Сознание не уходило. То ли от спирта, то ли потому, что жить хотелось слишком сильно.
Последний удар пришёлся в лицо. Лезвие полоснуло по щеке, скулу прожгло, и нож сломался, оставив кусок в моем мясе.
— Всё, хватит! — закричал Аркаша, оттаскивая Колю. — Ты чё наделал, урод!
— Я… я его добить хотел, — задыхался тот.
Я сидел, заваливаясь на спину, руки липли от крови. Надо мной склонились их силуэты. Слышал, как они переговаривались, их голоса гудели, будто из трубы:
— Куда его теперь? Тут же не оставишь.
— В подвале закопаем, херли.
— Тут бетон, дурак. Лучше за гаражами. Там яма есть.
— А мясо? Может, срежем немного… как с той девчонки из детского сада. Мелкая такая была молочненькая…ух!
— Ты совсем ёб#лся?! — рявкнул Аркаша. — Про это не вслух, понял?
Я слушал и понимал каждое слово. Они обсуждали моё тело. Мою смерть. И что-то внутри меня зашевелилось. Не страх, нет. Злость. Холодная, глубокая. Та самая, что ждала момента вырваться.
*****************
Кровь уходила из меня ручьями, глаза темнели, но внутри нечто проснулось. Сначала дрожь пошла по коже, как будто тысячи иголок протыкают её изнутри. Кости загудели, выпрямляясь, ломаясь и тут же срастаясь. Я захрипел — и этот хрип превратился в рык.
Аркаша и Колян отпрянули, глядя, как я, облитый собственной кровью, поднимаюсь с пола. Рубашка трещала по швам, пальцы выгибались в когти, зубы скрежетали, растягиваясь в клыки.
— Что за… — Колян выронил нож.
Я бросился на него первым. Когти вошли в грудь, будто в масло. Его крик оборвался на полуслове, когда я разорвал его пополам, кости треснули, внутренности вывалились на бетон. Тёплая вонь крови и дерьма смешалась с плесенью подвала.
Аркаша закричал, побежал к двери, но я схватил его за спину и ударил о стену так, что череп треснул, как стеклянная банка. Он рухнул мешком, ещё дёргаясь.
Я обернулся. Ленка сидела, прижавшись к трубе, глаза белые, дрожь по всему телу. Я шагнул к ней, рыкнул. Она всхлипнула, подняла руки.
— Что за девчонка?! — проревел я, хватая её за воротник. Голос был низкий, глухой, звериный, но слова звучали ясно. — Говори, пока я пальцем тебе мозги ковырять не начал!
Она всхлипнула, слёзы потекли по грязным щекам.
— Там… — дрожащей рукой показала на железную дверь в глубине подвала.
Я вдохнул. Ничего не почувствовал, кроме вони: перегар, гниль, моча. Этот смрад перебивал всё. Но инстинкт велел проверить.
Я подошёл, ударил лапой — дверь сорвало с петель, железо рухнуло на бетон с грохотом. Тьма не мешала: мои глаза видели каждую деталь.
В углу, под кучей тряпья, лежало что-то маленькое. Я рванул тряпки когтями — и замер. Девочка. Худенькая, грязная, вся в ссадинах. На ногах лишь один сандалик, вторая нога кончалась неровным, кровавым обрубком. Ампутация — дикая, безжалостная. Но грудь её слабо вздымалась. Она дышала.
Я зарычал так, что трубы в стенах зазвенели.
— Суки…
Позади что-то заскреблось. Ленка пыталась уползти. Я обернулся, схватил бутылку портвейна, валявшуюся на полу, и ударом лапы вогнал её ей в рот. Челюсть хрустнула, горлышко бутылки ушло внутрь, и почти сразу стекло лопнуло, в крови, на пол зазвенели осколки. Она захрипела, захлёбываясь собственной кровью, и я оставил её умирать.
Я вернулся к девочке, осторожно взял её на руки. Она была лёгкая, как тряпичная кукла. Сердце билось еле слышно. Я прижал её к груди, запах крови и грязи бил в нос, но для меня существовала только одна цель — вынести её отсюда.
Я выбежал из подвала. Зима встретила резким холодом, снег большими хлопьями падал из тьмы. Фонари горели тускло, редкими пятнами. Улица была пустая, тишина звенела в ушах. Я нёс девочку на руках, бежал, не чувствуя усталости. Лапы оставляли следы на снегу, дыхание вырывалось паром.
Я мчался к больнице имени Середавина. Огромный корпус виднелся впереди, окна светились жёлтым светом. Каждое моё движение сопровождалось внутренним рыком, но сознание держало только одну мысль: спасти её.
Я не думал о себе, не думал о том, что если кто-то увидит меня таким — конец. Не думал о том, что я только что убил трёх человек. В голове было пусто, кроме образа этой девочки. Маленькая жизнь. Я должен донести её.
Снег падал плотным полотном, под ногами хрустело, вдалеке завывал ветер. Я влетел во двор больницы, мимо старых деревьев и лавочек, к светящемуся входу. Девочка была тёплая в руках, но дыхание слабело.
— Только держись… — прорычал я, сам себе не веря. — Только держись, малышка.
Я вломился в приёмное, распахнул двери, и свет ударил мне в глаза. Люди внутри обернулись, крики, шум, кто-то выронил поднос лекарствами. Я стоял, огромный, в рваной одежде, облитый кровью, с девочкой на руках.
****************************
Персонал в приёмном покое рассыпался в стороны, как тараканы от света. Медсестры завизжали, одна выронила металлический лоток, он с грохотом ударился о плитку, и звон разнёсся по пустому коридору. Молоденький врач, с планшетом в руках, споткнулся об стул, но всё равно сиганул к выходу, даже не обернувшись. Двери хлопали, каблуки стучали, и через несколько секунд я остался один посреди белых стен, залитый светом ламп и чужой кровью, с девочкой на руках.
Я уже готов был выть — от бессилия, от злости, от страха за неё. И в этот момент из боковой двери вышел старик. Лысый, сутулый, в халате, местами заляпанном йодом и старыми пятнами, руки тонкие, жилистые. Но в движениях — никакой суеты. Он подошёл спокойно, будто каждую ночь встречал у входа таких, как я.
Он поднял ладони, цепкие пальцы ощупали девочку. Провёл по её груди, нашёл пульс на шее.
— Дышит, — буркнул он. — Несите в операционную.
Я, сам не веря себе, послушно двинулся за ним по коридору. Лампы гудели над головой, кафель отражал свет так, что глаза болели. Мы зашли в маленькую комнату, где стоял старый стол с металлическими поручнями по бокам. Я осторожно уложил её. Снял куртку — и только теперь увидел всё: кровь подсохшая, рваные полосы на коже живота, словно ножом водили по животу изымая кусочки плоти. Ухо обрублено, на месте ноги — страшный культя.
Голос мой сорвался, хриплый, звериный, но я попытался сделать его мягче, человечней:
— Доктор… прошу вас… спасите её.
Он не поднял головы, только буркнул:
— Молодёжь всегда лезет со своими «прошу». Наука и ремесло — вот что спасает. Убирайся в угол и не мешай.
Он достал из ящика иглы, катушку нити. Движения были быстрые, точные. Пальцы будто помнили всё сами. Он шептал что-то под нос: фамилии лекарей, названия приёмов, какие-то свои слова, которые я не понимал.
Час я сидел, навалившись спиной на стену. Крупный звериный лоб покрылся испариной, я вытирал её ладонью, оставляя следы крови. Лампа над столом жужжала, тикали старые часы, и только слышался шелест нитей, тихий скрип инструментов.
Наконец он отложил иглу, выдохнул, снял перчатки.
— Соколовского ещё никто не обвинял в халатности. — Голос был хриплый, но твёрдый. — Жить будет. Но впереди много операций. Мы её вытянем.
Я выдохнул, почувствовал, как что-то тяжёлое ушло из груди. Впервые за многие недели я испытал облегчение.
— Доктор… — я замялся, потом спросил прямо: — А почему вы не боитесь? Разве я… разве вам не страшно? Посмотрите на меня.
Он поднял голову, повернулся лицом к свету. Глаза у него были мутные, белёсые. Он усмехнулся, уголки губ дрогнули.
— Посмотреть? Ха… я ничего не вижу. Абсолютно. Уже лет десять как слеп. Оперировать перестал, но руки, видишь, ещё помнят. И сегодня мне повезло. Я снова сделал то, ради чего вообще жил. Спас жизнь.
Он протянул руку, нащупал мою.
— А твоя внешность… будь ты хоть трижды урод, хоть квазимодо, хоть зад на лице— мне всё равно. Я фронтовой врач. Мы там в сорок третьем такое видели, что никакой человек, никакой зверь уже не страшен.
Я молчал, сглотнув. В груди что-то сжалось и разжалось. Я смотрел на этого старика, слепого, но спокойного, и понимал: вот он, настоящий человек.
В коридоре где-то вдали хлопнула дверь, завыли сирены скорой, кто-то снова бегал, кричал. Но здесь, в этой комнате, стояла тишина. Только дыхание девочки и наш разговор.
И я понял: ради таких мгновений зверь во мне должен жить. Но ради таких людей — он должен уметь сдерживаться.
*****************************
Не было никакой волшебной палочки.
Ничего в моей жизни не происходило «по щучьему веленью». Я не герой из фильмов, которому стоит только закатить глаза, и всё встаёт на свои места.
Я проснулся утром в своей съёмной квартире. Маленькая комната, ободранные обои, лампа под потолком с пыльным абажуром. В углу стоял мой чемодан, не разобранный до конца. Воздух пах затхлостью, батарея еле теплилась. Я какое-то время сидел на диване, уставившись в серые обои, пока не сообразил включить телевизор.
На экране диктор, серьёзный, с бумагами в руках, рассказывал про «странный случай в областной больнице». Вчерашнюю ночь они уже обозвали «курьёзным происшествием». Говорили, что сотрудники якобы впали в массовое помешательство. Что паника вызвана стрессом и усталостью. Что персонал рассказывал о «чудовище» в приёмном, но полиция приехала слишком поздно и ничего не подтвердила.
— По телефону заявления об «оборотне» в дежурной части не приняли, — говорил диктор сухим голосом, как будто читал прогноз погоды. — Когда же всех допросили, выяснилось, что свидетелей нет. Только один старый хирург упомянул проезжего мужчину — крупного, волосатого, якобы осетина-дальнобойщика, который привёз ребёнка.
И всё. Никаких следов, никаких фотографий. Даже камера на входе, как они заявили, «в тот вечер не работала».
Потом показали кадры девочки. Она лежала в палате, бледная, вся в бинтах, но живая. Врачи подтверждали: состояние стабилизировалось, ребёнок пришёл в сознание. Я смотрел на неё и чувствовал, как сердце стучит в груди тяжёлыми ударами. У меня в глазах защипало, и слеза сама скатилась по щеке.
Я выключил телевизор. Сел в тишине. И снова вернулись мысли — про Надю, про её детей. Где они сейчас? Что делает с ними этот мерзавец? Живы ли вообще?
Я уткнулся руками в лицо. Если я смог найти ту девочку, вынести её из подвала, то, может быть, и Надины дети ещё не потеряны? Может, зверь во мне способен выследить их так, как выслеживает добычу? Но как? Я ведь не умею управлять этим. Превращение приходит, когда оно хочет, а не когда я прошу.
Я прошёлся по комнате. На мне не было ни одной раны. А ведь я помнил, как нож входил в живот, как ломался о скулу. Всё это исчезло. Видимо, при превращении зверь залечивает тело. Но что с душой? Там, внутри, оставались те самые удары, кровь, страх.
Я сел обратно на диван, потянулся за телефоном. Номер Нади в избранных. Провёл пальцем по экрану и остановился. Что я скажу? Что я превращаюсь в тварь и хочу выследить её детей по запаху? Она и так меня прокляла, выгнала.
В голове всё бродило, тяжёлое, липкое. Я начал сам себе говорить вслух, голос звучал хрипло:
— Если я могу нюхать их след… если я могу. Только как это вызвать? Когда нужно — меня не ломает. Когда рвёт изнутри — я уже ничего не контролирую.
Я встал у окна. На улице всё так же февраль. Сугробы по колено, машины по обочинам в снегу. Люди идут быстрым шагом, лица уткнуты в шарфы. Шум от дороги глухой, будто город сам себе говорит: «Не суйся».
И я подумал: может, зверь — это мой шанс. Не проклятие, а единственный способ найти детей. Но за этим шансом всегда стоит то, чего я боюсь: кровь, рёв, смерть.
Я сказал сам себе шёпотом:
— Если он поможет мне вернуть их… я приму всё. Даже если потом придётся расплачиваться.
И от этого признания стало холодно, как будто окно распахнулось.
****************************
Утро началось как всегда. Коридор пах дешёвым кофе из автомата и сыростью зимних курток. Сотрудники собрались вдоль стены, каждый с кислым лицом, опустив глаза. Виктор Алексеевич — наш генеральный, бывший гаишник, ныне самозваный царь офиса, вышагивал взад-вперёд, как павлин с больными ногами. Пиджак на нём сидел плохо, пуговица на животе натягивалась так, будто готова отлететь. Он орал, жестикулировал, время от времени сплёвывал через зубы.
— Вы все — бездельники! — повторял он, подбрасывая папку в руке, будто дубинку. — Я вас тут держу, а вы мне позор делаете! Вчера звонков в два раза меньше, чем нужно! Отчёты — пустые! Больные вы все на голову!
Бухгалтерша с косой на затылке что-то записывала в блокнот, секретарь зевала, прикрывая рот рукой. Я стоял в конце строя, руки в карманах, слушал его крик — и впервые понял, что звуки доходят до меня глухо, будто сквозь воду. Мне было плевать.
Он шагнул ближе, ткнул пальцем в сторону менеджеров.
— Ты, Петрова, почему договоры не закрыла?! Ты, Семёнов, где акты?! — и вот дошёл до меня. — А ты…
Что он говорил, я даже не расслышал. Что-то про дисциплину, про отчёты, про то, что я не тяну план. Но слова его потеряли вес. Во мне внутри жила другая мысль: я зря сюда пришёл. То, что произошло со мной, то, что распирало меня изнутри — это было больше, чем работа, чем кредиты, чем все эти планы. Я чувствовал, что моя жизнь на пороге чего-то окончательного. И ни один орущий начальник не имел ко мне больше никакого отношения.
Я сделал шаг вперёд. Его маленькие глазки расширились: он не привык, что кто-то нарушает ритуал унижения. Я подошёл ближе, почти вплотную. Секунда тишины, весь коридор напрягся. И я просто поднял руку и сложил пальцы в неприличный жест. Фак. Холодно, спокойно, прямо в лицо этому жирному, раздувшемуся петуху. И, чтобы не было сомнений, лёгким хлопком приложил к его щеке, как печать.
Звук щёлкнул в коридоре. Секунда — тишина. Бухгалтерша ахнула, у неё вырвался какой-то тонкий вздох. Секретарь уронила ручку.
И вдруг — хлопки. Сначала один, потом другой. Кто-то зааплодировал, и вскоре весь коридор гремел аплодисментами. Люди хлопали, смеялись, кто-то даже свистнул. Те самые люди, которые каждое утро стояли, прижав хвосты, теперь ожили, будто с них сорвали оковы.
Я посмотрел на босса. Он стоял, с открытым ртом, с красной щекой, и не знал, что сказать. Впервые в его глазах была не злость, не уверенность, а растерянность.
Я развернулся и пошёл. Мимо сотрудников, мимо открытых дверей кабинетов, мимо той жизни, которую терпел. Я шагал спокойно, но внутри всё гремело: конец. Это конец той работы, того «я», что стоял тут каждое утро под строем.
На улице мороз щипал лицо, снег скрипел под ботинками. Дорога шумела машинами, но мне казалось, что тишина. Я ушёл из этого здания — и понял: это шаг прочь не только от офиса. Это шаг прочь от всей моей прошлой жизни.
***************************
Через час я уже сидел у Нади на кухне. Чайник кипел, шипел, но мы так и не налили себе ни чашки. Она рассказала, что её бывший приходил накануне, устроил скандал, бил кулаком по стене и грозился, что детей увезёт в Турцию.
Я слушал, и злость распирала грудь. Какое он вообще имеет право приходить сюда, открывать свой грязный рот, угрожать? В какой момент мир так перекосился, что вот такие мерзавцы чувствуют себя хозяевами?
Надя, сперва заведённая, даже хотела снова вывалить на меня всё: и обвинения, и претензии, но вдруг замолчала. Смотрела на меня пристально, будто впервые. Я понял, что она что-то заметила. Нет, не во внешности — я был тот же. Но что-то внутри меня изменилось. Я чувствовал это сам. Словно стержень вырос, тяжёлый, холодный. Может, это зверь во мне. А может, я просто перестал бояться.
— Он ещё… — она замялась, и голос дрогнул. — Он пытался ко мне лезть. Понимаешь? Но я не дала. И тогда он сказал… — она отвела глаза. — Сказал, что оставит адрес. Где будет ждать меня. Если я решу бросить тебя и поехать с ним в Турцию.
Я сжал кулаки, кости хрустнули.
— Где? — спросил я.
— Заброшенный склад, — ответила она. — В промзоне, на берегу Волги. Не аэропорт, не вокзал. Склад.
Странно. Слишком странно. Я подошёл, обнял её. Она дрожала, но прижалась. Я сказал коротко:
— Сиди дома. Жди меня.
Я вышел. До склада добрался на такси. Нет, не какой-нибудь «Яндекс», которого в наших краях вечно не дождёшься. Старенькая «Калина», за рулём местный мужик лет пятидесяти, в потрёпанной шапке-ушанке. Ехал шустро, петлял по разбитым дорогам, бубнил про то, что «заводы все позакрывали, промзона мёртвая стала». Деньги он взял смешные, меньше, чем я ожидал.
Склады начались внезапно. Ряд за рядом, длинные коробки из бетона и железа. Вечером здесь царила мёртвая тишина, лишь где-то далеко ухала баржа по воде и гудел дизель. Ржавые ворота, кучи снега по обочинам, чёрные силуэты кранов замерли, как мёртвые великаны. Пахло рекой, сыростью и железом.
Я вышел из машины. Таксист не стал задерживаться, только пробормотал:
— Смотри, не ввяжись ни во что. Тут шастают, знаешь какие мутные у-у-у.
И уехал, оставив меня в тишине.
Я шагал по промзоне. Снег скрипел, ботинки вязли в насте. Ветер с Волги резал лицо, гнал хлопья. Склады стояли темные, окна забиты фанерой, кое-где стекло треснуто, зияют дыры. Железные двери кривые, на петлях ржавчина. По углам валялись покрышки, обломки ящиков, пустые бутылки. Где-то пискнула крыса, затолкнула жирное тело в щель.
Всё это выглядело так, словно здесь давно не было живых людей. Но я знал — они здесь.
Я остановился у ворот. Железные створки были полуоткрыты. Внутри тянуло холодом и пустотой. Я вдохнул. Запахи. Смрад старой гнили, мазут, мыши, но среди этого — что-то свежее, человеческое. Дым сигареты, пот, дешёвый одеколон. Я почувствовал, как во мне снова пошевелился зверь.
Я подумал: сегодня мне придётся вытащить его наружу любой ценой.
*************************
Я шёл прямо по следам шин, вдавленным в снег. Они вели к большому ангару у Волги. Ночь была тихая, ветер гнал снежную крупу, вокруг слышался только хруст моих шагов. Когда я вышел на площадку перед складом, у ворот стоял чёрный внедорожник, припорошенный снегом. Рядом — трое в кожанках. Курили, переговаривались, даже смеялись о чём-то. Дым от сигарет тянулся в сторону реки.
Увидели меня. Сначала замолчали, переглянулись. Один шагнул вперёд, выдохнул с усмешкой:
— Э, мужик, ты куда? Валяй отсюда, пока ноги целы.
Я не ответил. Просто продолжал идти к воротам ангара. У них глаза расширились — будто они не привыкли, что люди игнорируют их.
— Ты чё, глухой? — другой сплюнул в снег. — Щас мы тебе мозги поправим.
Они бросились на меня гурьбой. Ударили в голову чем-то тяжёлым. Всё потемнело.
Очнулся я уже внутри. Стоял на коленях. Руки связаны за спиной, голова гудела. Передо мной, в центре, сидел на стуле седовласый мужик. Толстый, в дорогой рубахе, которая вся была залита кровью. Штаны сняты, остался в одних трусах. Лицо распухло, под глазом синяк, изо рта текла кровь. Я узнал его сразу. Это был тот самый банкир из новостей. Тот, чью дочь с ребёнком загрызли волки.
Вокруг — молодчики. Один держал в руках арматурину, другой лениво вертел бритву-опаску, посверкивал лезвием. И ещё один — явно главный. Солидный, гладко выбритый, в кожаных перчатках. Он не кричал, не суетился. Просто раз за разом бил банкира по лицу ладонью. Спокойно, будто упражнялся.
В стороне стоял ноутбук на перевёрнутом ящике. На экране — окно для ввода логина и пароля. Всё стало ясно: они хотели от банкира доступ к деньгам.
Главный заметил меня, поморщился.
— И на хрена вы его притащили? — сказал спокойно, но с холодной злостью.
Один из тех, что держал меня, забормотал, словно оправдываясь:
— Шеф, он странный какой-то. Сам шёл прямо к воротам, будто знал… Я подумал, может, ментяра.
— Господи, недоделки, — процедил мужик сквозь зубы. — Ладно, сажайте рядом.
Меня усадили на стул рядом с банкиром. Руки затянули верёвкой к спинке, ноги связали. Банкир посмотрел на меня мутными глазами, полными боли и страха.
Главный начал нас обоих «разминать». Подошёл, ударил меня кулаком по щеке, потом повернулся и зарядил банкиру. Тот застонал, с трудом удержался на стуле.
— Ну что, уроды, — сказал он, тяжело дыша. — Кто тебя прислал? Говори! — ткнул пальцем в меня. — А ты, жирная свинья, пароль!
Он бил и бил. Кулаки в перчатках шлёпали по лицам, кровь текла по подбородку. Я вдруг почувствовал странное: меня бьют, а я смеюсь. Горько, сухо, но смеюсь.
— Походу, я не туда попал… — сказал я, сплёвывая кровь.
Главный нахмурился, но ничего не ответил.
И тут он вдруг махнул рукой.
— Позовите его.
Дверь открылась. Вошёл человек. Я узнал его сразу, и глаза мои расширились. Бородатый, крупный, в куртке, с ухмылкой. Бывший муж Нади. Тот, кто уволок детей.
Всё во мне вспыхнуло. Я закричал, так что стены ангара дрогнули:
— Сука! Это ты! А я тебя ищу!
Он остановился на секунду, и на лице мелькнула ухмылка, словно он ждал этой встречи.
************************
У меня не было чёткого плана. В тот момент я уже и не ждал, что смогу что-то изменить. Я просто надеялся, что зверь, который дремал где-то глубоко внутри, не даст мне умереть.
Они били нас обоих — меня и банкира. Я держался, плевался кровью, смеялся сквозь боль, а он сломался быстро. Вскоре не выдержал: сдавленно прохрипел пароль. Сбоку сразу подскочил худой, очкастый, весь в пупырчатом свитере — программист, местный компьютерный хлюпик. Пальцы у него прыгали по клавишам ноутбука, экран замигал, он всхлипывал от волнения:
— Всё… всё открылось, шеф! Счета доступны!
В зале повисло довольное рычание. Солидный в перчатках даже позволил себе тонкую ухмылку.
А дальше всё случилось слишком быстро. Егор — бывший муж Нади — достал пистолет. Подошёл к банкиру вплотную, ткнул ствол в висок. Сказал хрипло, растягивая слова:
— Ну всё, спасибо, папаша. Если бы ты знал, какая вкусная у тебя дочурка была. И внучек тоже… эх, ты бы, наверное, сам бы их сожрал.
И нажал на курок.
Выстрел ударил по ушам. Мозги банкира вылетели из затылка, забрызгав стену и пол позади стула. Его тело содрогнулось и обмякло, руки затрепетали в воздухе и упали.
Я замер, смотрел на это и чувствовал, как во мне что-то надрывается.
Егор медленно повернулся ко мне.
— Ну, теперь ты, говна кусок… — прошипел он. — Ты сам-то понял, куда попал? Зачем приперся, ушлёпок?
Главный уже было поднял руку, мол, давайте кончайте со ним, но Егор резко вмешался:
— Шеф, это моё. Личное. Дай мне пару минут.
Тот раздражённо щёлкнул пальцами, махнул: мол, делай быстрее.
Егор шагнул ближе, поставил пистолет мне между ног.
— Ну чё, с Надюхой, небось, хорошо кувыркался? — скалился он.
Я рванулся вперёд, но верёвки держали крепко. Выстрел грохнул почти сразу. Боль разорвала бедро, меня выкинуло вперёд, крик вырвался из груди. Кровь горячим потоком хлынула в штаны.
— Да-а, дружок, — протянул он, любуясь мной, — я с тобой сюсюкаться не буду. Шеф говорит — быстрее, так и будет. Но я хочу тебе кое-что открыть.
Он вдруг наклонился, стал развязывать верёвки. Я не поверил своим глазам. Главный недовольно сплюнул:
— Егор, ты чё творишь? Ты сейчас серьёзно?!
Егор осклабился.
— Шеф… ну дай поиграть с едой. Тем более, вон пацанам надо тренироваться, — кивнул на молодчиков. — Пусть поглядят, как это делается.
Я поднял глаза — и тут меня ударило: в его взгляде мелькнула искра. Желтая, звериная. Зрачки вытянулись, стали похожи на глаза зверя. Он смотрел на меня и улыбался так, будто видел родного.
Я огляделся. Те, кто стояли в зале, тоже начали меняться. Сначала лица — вытягивались, кожа натягивалась на скулах, глаза наливались жёлтым светом. Клыки мелькнули, когти проступили из-под ногтей. Они переглядывались между собой, хмыкали, смеялись гортанно.
И тут я понял: я среди таких же. Среди тех, в ком живёт зверь. Но если во мне он жил как проклятие, для них это было — обыденность. Стая.
Меня сковал холодный страх. И в то же время — глубоко внутри — зверь ожил, заскрёбся когтями.
Он почувствовал своих.
*******************************
Мне дали пистолет. Холодный металл лежал в ладони, рука дрожала, но не от страха — от бессилия. Я ждал, что зверь изнутри сорвётся, рванёт наружу, как прежде, и разнесёт всех этих ублюдков. Но нет. Он сидел спокойно, чуть ворочался во мне, рычал глухо, будто в подземелье, и наблюдал. Ждал чего-то. Решал — в своём безжалостном уме, диком, чужом.
У меня не оставалось ни одного шанса. Кроме как стрелять и бегать.
Егор, бывший Надин муж, уже почти полностью обернулся. Тело выгибалось, жилы набухали, на лице шерсть пробивалась клочками. Глаза его стали жёлтыми, зрачки сжались в щёлки. А двое молодчиков, что тащили меня сюда, лишь слегка изменились. Морды вытянулись, шерсть торчала клочьями, когти выросли, но никакой мощи. Щенки.
— Фас, мальчики! — рявкнул их босс.
Они бросились на меня. Я выстрелил. Пуля попала одному прямо в голову, его отбросило, кровь хлестанула на ящики. Я уже хотел выдохнуть, но он заскулил, и, шатаясь, поднялся. В глазах всё ещё горело жёлтое.
Я метался по ангару, нырял между груд коробок, перепрыгнул через валявшийся брезент, упал за ржавый ЗИЛ. Патроны уходили быстро. Грохот выстрелов звенел в ушах, запах пороха мешался с вонью звериных тел. Последняя гильза упала на бетон — и тишина.
Они вцепились в меня одновременно. Один — в бок, другой — в руку. Боль была такая, что мир побелел. Клыки прорвали кожу, тёплая кровь лилась. Я заорал, но скорее от ярости, чем от боли.
И тут подошёл он — Егор. Теперь он был большим, мощным, клыки блестели, пасть перекосилась в ухмылке. Он наклонился, обдав меня смрадным дыханием.
— Ну всё, заканчиваем, кусок, — прохрипел он. — А к Надюхе я сегодня наведаюсь. Знаешь, мы обычно не жрём мужиков. Мужики нам неинтересны. Женщины, дети — вот то, что нужно. У нас даже поставка есть — местные бомжи ведут. Бывают осечки, конечно. Одну девчонку недавно… спасли… — он цыкнул зубами, будто смакуя. — Но это редкость. Так что знай, с тобой я удовольствия не получу. Только одно: ощутить твою боль.
И он вгрызся в мою голову своей огромной челюстью.
В этот миг внутри меня всё прорвалось. Будто чёрный поток вырвался из глубины, понёсся по венам, сжигая всё. Перед глазами у меня была девочка из подвала, изувеченный ребёнок, дышащий через боль. Я ревел — не человеком, зверем.
Моё тело выгнулось, кости затрещали. Мышцы рванулись изнутри, разрывая кожу, заливая пол кровью и паром. Я стал больше, шире, выше. Всё произошло в мгновение. Егор ещё кусал меня, но в следующую секунду его челюсть разорвало изнутри моей пастью.
Я вырвался наружу — архи-оборотень, сильнее, быстрее, больше их всех.
Щенки по бокам не успели ничего. Одним ударом когтей я разорвал их животы, кишки выплеснулись на пол, пар поднимался из тепла внутренностей. Второму я выдрал хребет — крик его превратился в визг, жалкий, как у щенка, которого обидели.
А дальше началась бойня. В ангаре гремели мои шаги, рев отражался в железе. Я рвал и метался, сдирал кожу, крушил кости. Бритва, арматура — всё летело мимо, ломалось в руках тех, кто пытался сопротивляться. Я крушил их, ломал, кидал тела в стены, кровь фонтанами поливала бетон. Кто-то пытался сбежать к воротам, но я настигал их за шаг и разрывал на части.
Егор катался по полу, истекая кровью, пытаясь собрать осколки своей пасти. Я схватил его, прижал к полу, когти вонзились в плечи.
Остался только один — их босс. Теперь и он обернулся. Огромный, массивный, шерсть чёрная, пасть полна клыков. Он был силён, я чувствовал это. Он рванул на меня, мы сцепились, бетон треснул под нами. Его когти полоснули по моему боку, я ответил ударом, раскроив ему грудь. Он завыл, рухнул на колено.
Он поднял голову. В его звериных глазах было уже не бешенство, а страх. Он смотрел на меня, и голос его, гортанный, но понятный, прошипел:
— Милости… Прошу. Ты… изначальный.
Я замер. И вдруг почувствовал: мои мысли заполнило что-то древнее. Не я говорил — оно говорило моей пастью. Голос чужой, тяжёлый, старый, как сама земля:
— Нет милости для тех, кто тронул детей.
И я обрушил на него свои клыки.
***************************
ЭПИЛОГ.
С Надей мы всё-таки разошлись. Не потому что я разлюбил или охладел. Нет. Просто это было безопаснее — и для неё, и для детей. Я понимал: рядом со мной жизнь слишком зыбкая, слишком непредсказуемая. Любое потрясение могло снова вытащить наружу зверя. А рядом с семьёй я не мог себе этого позволить.
Детей её я спас. Нашёл, вернул. Они вновь соединились с матерью, и впервые за долгое время у Нади был свет в глазах. Я стоял в стороне, смотрел, как они обнимаются, и чувствовал, что здесь моего места нет. Всё правильно: они вместе, а я — где-то дальше, за границей их новой жизни.
Но память никуда не делась. Я помнил, что творил. Видел это снова и снова во сне и наяву. Помнил ту первую ночь, возле машины, где орала попса. Помнил, как меня ломало и как я рвал людей на куски. И тогда до меня дошло: видимо, в тот раз я задел кого-то из этих бандюков, но не добил. И с ним случилось то же самое, что и со мной в тайге. Он тоже стал зверем. А потом и остальные. Не случайно же они все собрались, не случайно оборачивались, как по щелчку.
Но как ни крути — я оказался сильнее. Я выжил. Я разорвал их всех, и зверь внутри меня восторжествовал. Хотя до сих пор я не понимаю: как они могли перевоплощаться по своей воле, будто переключатель щёлкали? А во мне сидел кто-то другой. Личность, чужая, древняя, которая жила своей логикой. Он никогда не выходил просто так — только когда вокруг творилось зло. Только тогда. И я не мог сказать, что это плохо.
Когда я был в облике зверя и ломал кости, рвал мясо, я не чувствовал вины. Я чувствовал, что очищаю. Что убиваю тех, кого и так никто не пожалел бы. Эти ублюдки — отбросы, гниль. Да, я убивал. Но не невинных. И где-то в глубине души я ловил себя на мысли: убивать злодеев не так уж и плохо. Особенно если это такие, как те, что торговали женщинами и детьми, что смеялись над чужой болью.
Я ушёл из города. Продал остатки вещей, закрыл всё, что мог, и перебрался в деревню. Нашёл покосившийся дом, купил его за гроши. Лето пришло быстро. Я занялся хозяйством: сажал картошку, чинил крышу, гонял кур. Руки снова пахли землёй, а не пластиком клавиатуры. И в этой простоте было спасение.
Иногда по ночам я сидел у окна, смотрел на реку и думал: вот так бы и жить, без криков, без крови, без городского гнилья. Просто человек и его труд.
Но однажды в мою дверь постучали.
Стучали настойчиво, по-деревенски сильно, кулаком. Я вышел в прихожую, сердце сразу ускорилось. Открыл. И на пороге стояла она.
Я не сразу поверил глазам. Ветер с поля трепал её волосы, глаза смотрели прямо в меня. Она ничего не сказала — и я тоже.
Только где-то внутри, очень глубоко, зверь снова пошевелился, тихо рыча. Будто узнавал её раньше, чем я сам.
*****************************
ПРОДОЛЖЕНИЕ!!! ВТОРАЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДПИСАТЬСЯ!
СЛУШАТЬ МОИ ИСТОРИИ В ЗВУКЕ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖИ МЕНЯ ПОДПИШИСЬ НА ПРЕМИУМ <<<< ЖМИ СЮДА