Меня и тушу кабана подвезли прямо к моему дому. Машенька уже ждала на крыльце. Сидела, кутаясь в старый платок, и смотрела большими глазами на кузов «Газона», откуда мы вытаскивали зверюгу.
Кабана подвесили за задние ноги к крюку у навеса, рядом с верандой. Он висел головой вниз, тёмная кровь тонкой струёй стекала на доски, собиралась в жёлобок и капала вниз — кап-кап, с ровным звуком, будто время отмеряли.
Через полчаса я уже стоял рядом, слушал, как дед Митяй спорит с фермером и водителем. Те горячились, каждый по-своему предлагал, как лучше разделывать, а Митяй, ворчливый и упрямый, махнул рукой:
— Отойдите вы оба, только мешаетесь. Я, слава богу, не первый десяток лет этим занимаюсь.
Фермер усмехнулся, но всё же уступил. Водитель покурил, посмотрел и тоже собрался домой. Уехали оба, оставив нас вдвоём.
Митяй, не снимая своей ушанки, хоть на дворе и лето, взял нож с длинным лезвием, проверил его большим пальцем и начал работу. Сначала сделал длинный разрез от груди до паха, вонзился в плоть уверенно, без суеты. Кожа поддавалась легко, как будто он не зверя, а старую куртку распарывал. Пар валил из туши, тёплый и тягучий, смешивался с запахом крови.
— Смотри, — сказал он, чуть повернув ко мне голову, — главное кишки не порезать. Засмердит потом так, что к дому неделю не подойдёшь.
Я молча наблюдал. Он резал точно, отводил кожу в стороны, подхватывал её рукой, потом подрезал. Зверь постепенно обнажался, розовое мясо с прожилками, белые слои жира. Дед ворчал себе под нос:
— Хороший кабан. Молодой ещё. Мяса много будет. Печень целая, сердце тоже.
Он вынул внутренности, аккуратно складывая их в таз, поставленный под навес. Кровь всё ещё капала на доски, запах усиливался. Вороньё уже кружило сверху, кричало, но близко не садилось.
Маша сидела рядом на лавке. Смотрела не мигая. Маленькие руки сложила на коленях. Глаза внимательные, серьёзные, без страха. Словно пыталась понять, что всё это значит.
Я стоял и думал о будущем. Сегодня мы приготовим мясо — сварим суп, пожарим куски на сковородке, угостим соседей. А следующую добычу я отвезу в город. На рынок. Продам.
Я хочу для Маши протез. Пусть маленький, но чтобы она могла ходить сама. И что-то косметическое — операции, чтобы убрать хотя бы часть того, что с ней сделали. Ухо, живот… шрамы по всему телу. Она ведь ещё ребёнок. Ей нужно будущее.
Я снова вспомнил тот день. Подвал. Вонь, тряпки, тусклый свет, её худое тело в углу. Один сандалик. Ампутированная нога. Я вынес её на руках, нёс по снегу, слышал, как слабо она дышит. Потом больница, где слепой врач, старый, со своими руками чудотворными, спас её жизнь.
Я посмотрел на Машу. Она сидела тихо, лицо маленькое, светлое, но глаза взрослые. Глаза, которые уже видели слишком много.
Я прошептал:
— Ничего, Маш. Всё будет. Я сделаю так, чтоб ты жила по-другому. Не как в детдоме.
Она не ответила. Только посмотрела прямо на меня. И этого было достаточно.
Снаружи звенел нож о кость, дед Митяй матерился тихо себе под нос, кровь капала на доски, и весь наш двор наполнился запахом настоящей жизни — тяжёлой, кровавой, но честной.
********************
После очередной смены на свиноферме я отсыпался до самого обеда. Тело ломило, в голове гудело, но всё же пришлось встать — Машу кормить, кота покормить. Кот появился у нас вчера: нашли его за деревенским клубом, возле помойки. Молодой ещё, худой, весь облезлый, хвост как кнут, шерсть клочьями. Но Маше он понравился — гладила его по костлявой спине, и впервые за долгое время я увидел её улыбку. Пусть будет у неё хоть какое-то занятие, кроме моих рассказов и сидения возле курятника.
А то каждый раз по утру сердце у меня сжималось, когда я видел, как она, на одной ноге и с костылём, который мы с Митяем сколотили из палки и перекладины, ковыляет к курям. Едва свет займётся — и она уже там, возле рябушек. Разговаривает с ними, кидает зерно, а они её окружили, кудахчут, будто понимают. Я стоял и смотрел в окно — и думал: ну как же так, ребёнок вместо детства выбрал себе утешение в курятнике.
Я собрался и отправился снова на охоту. В патронташе оставалось всего пять патронов, но грустить не стал. Я уже знал, где искать кабанов, и был уверен, что не пройду мимо. Лес к себе манил, а зверь внутри будто подсказывал — иди, там они.
Фермера на поле уже не было, комбайны убрали пшеницу, осталась лишь стерня да жёлтые крошки соломы. А кабаны перекочевали в подсолнухи. Я услышал их задолго: сопенье, хрюканье, треск стеблей. Подкрался ближе, присел в траве. Прицелился. Палец на спуске дрожал, но я уже знал это чувство. Грохот выстрела — и один из кабанов рухнул, остальные разлетелись в стороны, визжа.
В этот раз я подготовился по-другому. Взял с собой толстый мешок и верёвку. Подошёл к туше, обернул её мешковиной, туго завязал. Потом зацепил верёвку за петлю и потащил волоком.
Идея-то казалась неплохой, но на деле — испытание адское. Кабан тяжёлый, каждый шаг будто камни тянул. Мешок цеплялся за кочки, за корни, за колючки. Я хрипел, рвал плечи, пот градом катился, заливал глаза. Футболка прилипла к спине, руки горели.
— Вот дурак, — сказал я сам себе сквозь зубы, — надо тачку мастерить, телегу какую-то. Или машину купить, хоть «шестёрку» ржавую. Так ведь сдохнешь посреди поля.
Я останавливался каждые двадцать шагов. Утирал лицо рукавом, слушал, как сердце бьётся так, будто вырвется наружу. В голове стучало одно: «Тащи. Тащи. Не сдавайся».
Солнце било прямо в макушку, воздух дрожал. Я тащил тушу через поле, и в голове всё время крутилась одна картинка: Машка, с костылём, ковыляет к курям. Вот ради неё я сейчас и ползу, как вол.
И чем тяжелее становилось, тем громче в груди шевелился зверь. Он рычал тихо, но не помогал. Только наблюдал, будто испытывал меня: справишься сам или упадёшь?
*******************
И я упал. Просто рухнул лицом в землю, прямо посреди поля, через которое решил срезать дорогу. Лежал на животе, раздавленный собственной усталостью, и думал, что уже не жив, но и не мёртв. Тело ломило, дыхание хрипело, руки дрожали. Но вместе с этим была странная радость — от самой нагрузки. Хоть и тяжело, но это настоящее, живое. Не то что раньше: сидеть в душном офисе, слушать начальника, крутить телефон. Здесь хотя бы ясно — тащишь тушу, пашешь руками, чувствуешь, что есть сила и слабость, всё честно.
«Воды надо было взять», — пронеслось в голове. Жажда сушила горло так, что язык прилипал к нёбу. Я хмыкнул, плюхнулся на спину, потом снова перевернулся и сел на зад, глядя на кабана в мешке. Он лежал, неподъёмный, как камень.
Вспомнилось, как ночью я обращался в того жуткого зверя. Эх, если бы можно было вызвать его вот так, по желанию. Пусть бы он донёс эту тушу до дома. Но зверь сидел глубоко внутри и молчал.
«А вдруг его можно вызвать злостью?» — подумал я. Нашёл палку, пару раз ударил себя по голове. Больно, но ничего не изменилось. Тогда я решил: «А если просто отпустить себя? Потерять контроль?» Закрыл глаза, покачнулся и рухнул лицом вниз. Надеялся, что зверь вырвется, не даст мне разбить морду. Но нет. Земля приняла меня жёстко. Мягкая на вид, она вонзилась в лицо так, что уши зазвенели. Перед глазами посыпались искры, мошки закружились, будто солнце в клочья разлетелось.
Я поднялся, сплюнул землю, потрогал лоб. «Мда, не получится. Это тебе не кино», — сказал сам себе, усмехнувшись сквозь боль.
Пришлось тащить самому. И я потащил. Шёл два часа, обливающийся потом, всё тело в грязи, плечи горели. Иногда пинал тушу ботинком, чтобы сдвинуть её с места. Иногда просто валился на траву и лежал, пока сердце не переставало колотиться так, что горло сжимало. Но всё равно — метр за метром, и я дотащил.
Дом появился впереди. Солнце уже клонится к закату, воздух густой, тягучий. На крыльце сидела Маша. Ждала. Рядом с ней — дед Митяй, что-то рассказывал, руками размахивал, а она смотрела, глаза внимательные, серьёзные.
Увидев меня, Митяй сразу гаркнул, как будто и ждал момента:
— А-а! Вот и он, наш придурошный охотник! Ты что, впрямь волоком тащил?!
Я плюхнулся на землю, скинул с плеча верёвку, тяжело дышал.
— А как ещё? — прохрипел я.
Дед встал, зашагал ко мне, руками размахивая.
— Да ты совсем башкой двинулся! Вон у меня тачанка садовая стоит! Дал бы знак — вместе бы сгоняли, привезли! Всё проще было бы! Или хотя бы на палку подвесили — вдвоём несли бы! А он… герой, мать его. Кабана по стерне волоком…
Он матерился добродушно, но глаза при этом светились. Маша сидела молча, но губы её дрогнули — едва заметная улыбка. И это было для меня лучшей наградой за всё.
Я вытер пот, посмотрел на них обоих и сказал:
— Ладно, теперь знаем, как делать не надо. В следующий раз будет умнее.
Митяй хмыкнул, махнул рукой:
— В следующий раз ты мне скажи, и будет тебе умнее.
Он развернулся, пошёл проверять крюк у навеса, куда мы уже собирались подвешивать тушу.
А я сидел и думал: устал так, что сил нет, но внутри всё равно было чувство победы. Пусть глупое, пусть по-деревенски неумелое, но своё.
*************************
Бузулукский рынок оказался совсем не таким, как я себе представлял, когда собирался сюда. Пространство вытянутое, длинное, словно бывший перрон станции, где когда-то грохотали вагоны, а теперь теснились прилавки и павильоны. Часть рынка крытая, там мясом торговали: длинные столы из нержавейки, за ними женщины в белых халатах, кто-то с авоськами, кто-то с чемоданами-тележками, запах крови и специи в воздухе.
Напротив по сей день работал молочный завод. Огромное серое здание с зелёной эмблемой, трубы, из которых валил лёгкий пар. Я заглянул туда по пути и купил мороженое. Бузулукское. Никогда в жизни ничего вкуснее не ел. Настоящие сливки, никакой химии. Стоило недорого, удивительно даже. Там же продавали молоко, кефир, сметану, масло — масло настоящее, 82 процента, пачка за 180 рублей. Я попробовал — вкус до безумия, совсем не то, что маргариновая дрянь в магазинах.
Моё место на рынке оказалось между соседями. Слева овощи — картошка, огурцы, яблоки, свёкла, всё прямо с огорода. Хозяйка — женщина средних лет, в цветастом платке, приветливая, улыбчивая. Справа — другая соседка: яйца куриные, молоко, сметана. Я же выставил мясо. Кабан, разделанный, аккуратно разложенный на лотках.
Городские подходили, брали у женщин — молоко, сметану, яблоки. У меня — лишь косились, с осторожностью. Некоторые проходили мимо, глядели недоверчиво. Мужики один-два остановились, спросили цену, пощупали мясо. Купили понемногу, но без особого интереса.
Я уже начал думать, что зря тащил всё это сюда. Мясо лежало, а денег толком не прибавлялось.
И тут подошёл мужик. Лет под пятьдесят, в джинсовке, кепка с надписью «Россия», в руках кожаная папка. Глянул внимательно, присел почти носом к мясу.
— Почём, хозяин?
Я сказал цену. Он кивнул, достал из папки пачку денег, и прямо на прилавок — бац.
— Забираю всё.
Я аж опешил.
— Всё? — переспросил.
— Всё, — подтвердил он. — Мне для копчения. Я хожу по рынку, закупаю. Потом ресторанам развожу. Сейчас дичи днём с огнём не сыщешь. Местных охотников всех задавили — прокуроры да нефтяные баре. Они здесь власть. Хотят — сами ездят в лес и палят направо-налево. Хотят — разрешают кому-то. А простым крестьянам нельзя.
Я молча слушал, он продолжал:
— Ты привози ещё. Мне любое количество нужно. Кабан, косуля, утка — всё возьму. Рестораны руками отрывают. Им же свинину с курятиной подавать стыдно. Что это за «ресторан», если у них на тарелке одно и то же, что и в каждом супермаркете? А дичь — это имя. Это вкус.
Я кивнул. Он все сложил аккуратно, мясо собрал, и через минуту мой прилавок был пуст. Соседки удивлённо переглядывались. Одна даже пошутила:
— Вот это у тебя удача, сосед. Нам бы так.
А я стоял, держал деньги в руках и думал: вот оно. Настоящая дорога открылась. Теперь у Машки будет шанс — и на протез, и на лечение.
В животе урчало от голода, но я всё равно ещё раз купил бузулукского мороженого. И пока оно таяло во рту, я впервые за долгое время почувствовал: всё не зря.
**********************
Так продолжалось три недели. Мы с Митяем выследили не один десяток кабанов. Ходили тихо, стреляли без суеты, потом вдвоём тащили добычу к дому. Я учился у деда смотреть следы, отличать тропу свежую от старой, слушать ночью треск в посадке и понимать, что там зверь.
На вырученные деньги я купил себе патронташ, пачку патронов и даже одежду охотничью — куртку с множеством карманов, штаны с усиленными коленями, сапоги. Вечером стоял у зеркала, крутился, смотрел на себя. Машка, сидя на лавке, подняла большой палец вверх — мол, одобряет. Улыбнулась. И это было дороже из любых похвал.
Мужик с рынка стал приезжать прямо к нам. Машина его въезжала во двор, мы сразу отдавали ещё тёплое мясо после разделки. Деньги шли сразу, без задержек. Потом подтянулись ещё двое. У нас появился дефицит. То есть, добычи хватало, но разбирали её в тот же день.
— Слушай, Митяй, — сказал я однажды, когда мы сидели у него на крыльце и чистили ружья, — надо машину покупать. Таскать туши руками — ну это ж ни в какие ворота.
Он посмотрел на меня прищуром, засопел и махнул рукой.
— Погоди, пока языком не трепи. Иди-ка со мной.
Я пошёл за ним. Он отвёл меня к себе в гараж на задворках. Гараж старый, железный, пахло мазутом и мышами. Митяй распахнул ворота — и я увидел её.
Жигуль. Самая первая модель — «копейка». Салатового цвета. Весь в оригинале, прямо как из старого журнала. Бампер блестит. Только зеркало правое было от какой-то другой машины — пластиковое, дешевое. Задний бампер заменён на более новый, радио внутри не работало. Но кузов целый, без ржавчины. Салон хоть и потерял цвет, но весь аккуратный.
— Вот, — сказал Митяй, хлопнув по капоту. — Стоит у меня. Давно уж. Надо бы «акуумульянтор» новый и резину поменять. Видишь, диски-то блестят, как зеркала, а резина вся в трещинах от времени.
Я обошёл машину кругом, потрогал. Сердце забилось. Я ведь никогда в жизни не думал, что у меня может быть свой автомобиль.
На следующий день с помощью фермера, того самого, что на «Россельмаше» комбайн гонял, мы дотащили «копейку» до сервиса в Бузулуке. Слесаря вышли, обступили, присвистнули.
— Ох ты ж! — сказал один, вытирая руки о замасленную тряпку. — Живая ещё! Да таких на ходу раз-два и обчёлся.
Они сразу огласили список: то не работает, это под замену, мотор хрипит, тормоза подгуляли. Оказалось, конечно, похуже, чем мы думали. Но денег хватило, чтобы всё починить.
К вечеру я вернулся за машиной — и мы поехали домой уже своим ходом. Сели втроём: я за рулём, рядом фермер, сзади Митяй, и «копейка» гудела по дороге, тарахтела, но ехала. Салон пах бензином и старой обивкой сидений, а у меня внутри всё пело.
— Ну что, — сказал фермер, улыбаясь, — теперь у тебя, брат, жизнь деревенская пошла по-настоящему. С машиной — и в город, и в лес.
Митяй хмыкнул сзади:
— Гляди, чтоб в город по бабам не уехал. Машина — она хитрая штука, затянет.
Я засмеялся, крутил руль, и в голове было чувство: мы двигаемся вперёд.
*****************************
Чёрный день всё-таки настал.
Мы с Митяем как раз возились во дворе с очередной тушей. Казалось, кабанов тут бесконечно, только успевай патроны заряжать. Крюк под навесом скрипел под тяжестью, кровь капала на доски ровными тёмными каплями. Машка сидела на крыльце, играла с котом — тот вертелся у неё под руками, царапался, но она всё равно держала его за холку, гладить пыталась.
И вот в этот момент, когда мы с дедом уже собирались поднимать ножи, на пороге появился человек. Неспешный шаг, руки за спиной, лицо самодовольное.
— Ну что, хозяева, безобразничаем? — голос его был масляный, с ехидцей.
Я поднял голову и сразу понял: участковый. Наш, местный. Вальяжно прошёл во двор, остановился у лестницы, облокотился на перила и, словно учитель, начал перечислять:
— Нарушение охотничьего законодательства, незаконный оборот продукции, отсутствие лицензии. Всё у вас, мужики, как по книжке.
Он говорил неторопливо, будто смакуя. А в конце добавил, понизив голос:
— Но вы, конечно, понимаете, я человек порядочный, за своим районом слежу. Некоторые товарищи из управления попросили пока что… по-хорошему. Заканчивайте. Платите штрафы — и валите отсюда подальше. Из деревни, из города. Такие, как вы, здесь не нужны.
Я уже сжал кулаки, хотел рвануться к нему, но Митяй положил руку мне на плечо — мол, погоди.
И тут, как назло, во двор въехала знакомая «Нива». Дверь хлопнула, и в проёме появился егерь — тот самый Иван Захарыч. Ввалился без спроса, пнул кота, что вертелся у ног. Машка взвизгнула, потянулась к животному, но тот сиганул под сарай.
— Так, — сказал он зло, обводя нас взглядом. — Болтовни тут не устраивайте. А ты, — ткнул он пальцем в участкового, — давай, Вячеслав Григорьевич, вяжи этих обоих и в город. В ментовку.
Участковый, не меняя позы, только покачал головой.
— Ты достал, Захарыч. На той неделе мужик в пруду раков ловил — ему пять лет впаяли. А то, что в городе в каждой забегаловке эти самые раки продаются — ничего, да? Там ведь «промысловики», у них бизнес.
Митяй, вытирая руки о фартук, вдруг гаркнул, голос его дрожал от злости:
— Бизнес! Вот именно, у вас, суки, бизнес! А у нас — дело доброе! Мы не ради дворцов, не ради проституток ваших заказных! Нам вон девку надо поднять! Протез ей купить, лекарства, комнату нормальную, чтоб как у девочки была! С обоями розовыми, чтоб на кровати спала, а не на доске голой!
Я посмотрел на Машу — она сидела, прижав руки к груди, глаза огромные, губы дрожали.
Егерь зарычал почти по-звериному:
— Всё, хватит сопли жевать! Вячеслав Григорьевич, хватай их обоих! Этих «добродетелей». Оперативники уже едут.
Участковый вздохнул, сказал устало:
— Я ж договаривался с вами…
Но тут, словно в подтверждение слов егеря, за воротами послышался гул мотора. Во двор въехал «бобик». Двери распахнулись, и из него высыпали полицейские. Всё — началось официально.
Нас с дедом стали оформлять уже конкретно. Документы, протокол, наручники для фиксации рук. Машка стояла на крыльце, сжала в объятиях кота, которого успела выудить из-под сарая. Смотрела на всё это, молча, но в её глазах была паника.
Я молчал, зубы стиснул так, что скулы свело.
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
ВТОРАЯ ЧАСТЬ<<<< ЖМИ СЮДА
ПРОДОЛЖЕНИЕ УЖЕ ЕСТЬ. ЗАКЛАДКА СТАТЬИ, НА ЭТОМ КАНАЛЕ
СЛУШАТЬ МОИ ИСТОРИИ В ЗВУКЕ <<< ЖМИ СЮДА
ПОДДЕРЖИТЕ МЕНЯ, 100р. ДЛЯ ОДНОГО ЭТО НЕ ДЕНЬГИ, А ДЛЯ АВТОРА ЭТО ЗНАЧИМО. <<< ЖМИ СЮДА