Я сидел на стуле у окна и смотрел на Машеньку. Маленькая, худенькая, в платьице, которое явно досталось от какой-то чужой передачи «для детдомовских». Врачи её подлатали, зашили, вычистили, но ногу, конечно, никто не вернёт. Обрезанная судьба вместе с обрубком под коленом. И даже костылей ей не дали — мол, рано, подрастёт, тогда посмотрим. Как будто жить ей до того времени легче.
Она сидела напротив, тихая, как тень. Смотрела в одну точку, не моргала почти. Глаза большие, серые, будто в них и день, и ночь отражаются одновременно. И молчала. Всегда молчала. С того самого дня, как её вытащили из того подвального ада.
А я говорил. Размышлял вслух. Может, больше для себя, чем для неё.
— Странно всё это, Маш, — начал я, опустив взгляд в кружку с чаем. — Я ведь заявку подавал месяц назад. Думал, будут комиссии, будут бумаги, придётся в город ездить, доказывать, что дом пригоден, что я не пьянь, не псих. А тут… — я поднял глаза на неё, она не шелохнулась. — Тут просто привели. Участковый, женщина из опеки. «Вот, ваша девочка». Так, будто я её заказывал на почте. На кухне сели, бумаги подписали, и всё.
Я усмехнулся, но усмешка вышла горькой.
— Не так это делается. Не может так быть.
Она всё так же смотрела в пол, руки на коленях, пальцы теребят подол.
— Но ты теперь здесь, Маш, — продолжил я. — И мы вдвоём. Я не знаю, правильно это или нет, но я постараюсь. Я не из тех, кто умеет красиво, по-книжному с детьми обращаться. У меня хозяйство, картошка, дрова, куры. У меня простая жизнь теперь. Но может, в этом и есть что-то настоящее.
Я замолчал, прислушался — в доме стояла тишина, только часы на стене тикали, да ветер за окном шуршал крышей.
— Я часто думаю, — снова заговорил я, — как это всё повернулось. Ведь если бы я тогда не пошёл по той улице… если бы не оказался в том подвале… ты бы, может, и не сидела сейчас тут. Может, тебя вообще не было бы. И я бы жил один, гнил бы тут в этой деревне, сам с собой. А так… — я развёл руками. — Так у меня есть смысл.
Маша подняла глаза. Просто посмотрела на меня — тихо, неподвижно, но взгляд был острый, взрослый не по годам. И снова опустила.
— Я знаю, ты молчишь, — сказал я мягко. — Я понимаю, почему. После того, что с тобой сделали, слова не выходят. Но ничего. Я буду говорить за нас обоих. А ты слушай. Слушай, пока не захочешь сказать сама.
Она не кивнула, не дернулась, только ресницы дрогнули. Я вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Я не знаю, сколько мне отпущено, Маш. Внутри меня сидит то, о чём я тебе ещё не говорил. Оно сильнее меня. Но пока я здесь — я буду держаться. Ради тебя.
Я снова посмотрел на неё. Она сидела прямо, маленькая, тихая, и только дыхание поднимало её плечи. И я понял: молчание её громче любых слов.
**************************
Деревенский быт оказался совсем не таким, каким я его себе представлял, когда ещё в городе строил иллюзии о «простоте жизни на земле». Сразу по приезду я завёл кур. Казалось бы — что может быть проще? Кормить, поить, убирать за ними. Но стоило этим пернатым проснуться раньше меня и устроить гвалт во дворе — я понял, что в деревне хозяин не ты, а они. Крыша дома текла после дождя, и её предстояло дочинить. Моя прошлое существование менеджером в офисе давало о себе знать: я не умел ничего, кроме как вбить гвоздь, да что-нибудь отпилить пилой или продырявить шуруповёртом. Инженерной мысли не хватало: где какой уголок укрепить, где доску подрезать.
Но всё же справлялся. Брался за дело коряво, зато упорно. Подсказки приходили от соседей. Через дорогу начинались первые дома, и в самом первом жил дед Митяй. Лет семьдесят, не меньше. Забавный мужик: даже в жару, когда все по деревне ходили в майках и потели, он не снимал шапку-ушанку. Местные шутили, что ушанка срослась с ним. Ворчливый, да. Каждый день находил повод покряхтеть: то молодежь нынче безрукая, то власть всё разворовала, то река мелеет. Но при этом — в здравом уме. И помогал, если видел, что человек по-настоящему старается.
Однажды, когда я возился с забором, он вышел к калитке, постучал своим сучковатым посохом и сказал:
— Не туда ты, парень, доску вогнал. Ветер будет ломать. Дай сюда молоток.
И, ворча, сам переставил, прижал, подбил, словно его лет не было. Я только стоял рядом и благодарил.
— Ты, — сказал он после, снимая очки и протирая их, — почаще спрашивай. Не думай, что всё сам знаешь. Тут деревня, тут без друг друга никуда.
Я кивнул. И правда: в деревне одна лишняя пара рук — всегда спасение.
Мой дом стоял немного в стороне, ближе к реке. Место тихое, просторное, даже доброе, если можно так сказать. Когда вечером садилось солнце, и над Волгой тянулись алые полосы, было ощущение, что мир замер. Первую летнюю ночь мы с Машенькой провели на крыльце. Сидели до самого рассвета. Я заварил чай, купил в лавке зефир, мы разломали его пополам и ели, запивая горячим.
Я говорил. Рассказывал ей о всяком — про свою работу в городе, про то, как пытался чинить крышу, про то, что курица несётся, а яйцо всё равно разбивается, потому что я не сделал нормального насеста. Она сидела рядышком, маленькая, завернув ногу под себя, и молчала, как всегда. Но иногда я ловил её украдкой улыбающейся. Тонкая тень улыбки — и мне становилось теплее, чем от чая.
Я смотрел на неё внимательнее. Машка… маленькая красавица. Если бы не те уроды, которые изломали её жизнь, выросла бы из неё настоящая девушка, сильная и светлая. А теперь — обрубленная судьба, тень детства, которое выжгли. Я сжал кулак, чтобы не закричать в ночь.
— Видишь, Маш, — сказал я тихо, глядя на реку, — мы с тобой здесь вдвоём. Никто к нам не сунется. Здесь всё будет по-другому. Я тебе обещаю.
Она не ответила. Лишь посмотрела на меня своими большими глазами. И в них было всё: и боль, и усталость, и какая-то тихая благодарность.
Мы сидели так, пока не засветлело. Птицы запели в кустах, река пошла паром, и я понял, что это был первый за долгое время рассвет, который я встретил не один.
**************************
Вскоре стало ясно: без подработки мне не вытянуть. Дом хоть и стоил копейки, но требовал вложений каждую неделю. Где-то шифер подлатать, где-то забор подпереть, гвозди, доски, мелочи — всё тянуло деньги. На кредиты я уже отдал последние остатки, что у меня были, и теперь оставалось одно: жить на то, что сам заработаю.
В соседней деревне, на дальней окраине, работала свиноферма. Огромный корпус с белёными стенами, вокруг грязные дороги, ржавые ворота, и всё это вперемешку с запахом навоза и влажного зерна. Местные сторонились этой работы, говорили, что тяжело там и воняет так, что одежду потом можно выкидывать. Но я туда пошёл — и без труда устроился.
Сказали, что недавно начальство полностью сменили, всех прежних выгнали. Теперь набирают почти всех, кто приходит, без расспросов. Мне предложили охрану. Всего одну смену в неделю, но для начала и это было неплохо.
— Чего сложного, — объяснил бригадир, высокий мужик с сутулой спиной и глазами ввалившимися, будто не спал месяц. — Ходишь по периметру, смотришь, чтоб никто не шарился. Ни тебе бумаг, ни мозго#*бства. Тихо и спокойно. Зарплата — как есть, не жалуйся.
Я кивнул. Оплата была мизерная, но сейчас и это казалось выходом. Всё равно я не собирался задерживаться на этой ферме.
Первая ночь на смене запомнилась. Ветер с реки гнал холодный запах, смешанный с кислой вонью свиней. Я шёл по бетонной дорожке вдоль забора, слышал, как внутри хрюкают животные, как лязгают кормушки. Фонари светили тускло, жёлтым светом. Металл ворот скрипел, где-то вдали звенела цепь. Собаки гавкали на другой стороне деревни, и всё это сливалось в однообразный гул.
Я шёл и думал: не на долго же это. Мне нужно другое. Мне нужно в лес.
Всё сильнее тянуло именно туда. Особенно в полнолуния. Я пытался себя обмануть, говорил себе: «Это просто любопытство, просто хочется научиться охотиться, как настоящий мужик. Выйти с ружьём, добыть себе еду, шкуру, может, продать мясо». Так рассуждал. Обычная мужская работа.
Но где-то в глубине я понимал — дело не только в этом. Лес звал меня. Ночами я лежал на своей скрипучей кровати, слушал, как вдалеке завывает ветер, и чувствовал, что зверь внутри меня откликается. Он шевелился, будто ждал, когда я решусь.
Я пытался не думать, что это из-за него. Старался объяснить всё по-человечески: желание выжить, жить на земле, быть хозяином себе и своей судьбе. Но с каждой неделей понимал — тянет меня туда не просто так.
Вечером после смены я возвращался домой. Машенька уже спала, укрывшись одеялом до носа. Я тихо садился на крыльцо, смотрел на темноту над рекой и шептал:
— Ну что, зверь… научишь меня охотиться?
В ответ изнутри приходил гулкий рык — короткий, насмешливый. Будто он понимал и только ждал своего часа.
******************************************
В первый раз на охоту я собрался как-то спонтанно. Дед Митяй, с его вечной ушанкой и насмешливым прищуром, протянул мне своё старое ружьишко:
— На, держи окаянный. Всё равно валяется без толку, у меня руки уже не те. Попробуй, может, лес к тебе подобрей то будет.
Я поблагодарил его, взял в руки тяжёлое, поношенное оружие. Дерево приклада тёмное, местами с выбоинами, железо потускнело, но было видно — ружьё верное, не раз спасало хозяина. И вот я уже чапал по дороге вдоль леса.
Жара стояла июльская. Солнце палило в затылок, пот стекал по спине. Я шёл и чувствовал: живой. Не в офисе, не за телефоном с дебильными клиентами, а здесь, на земле, где всё настоящее. Полной грудью вдыхал запах хвои слева от дороги — густой, смолистый, терпкий. Справа тянулось поле, пшеницу убирали.
Комбайн гудел, металлическая махина с надписью «Россельмаш». За штурвалом сидел местный фермер, седой, но крепкий. Усы белые, волосы такие же, на солнце сверкали серебром. Мужик уже в возрасте, но видно было — силы у него ещё немало. Сам комбайном пашет, сам потом сеялку чинит.
Чуть поодаль мелькал другой — помоложе, лет сорока. На «Газоне» подруливал, подставлял кузов, зерно сыпалось из трубы комбайна золотым потоком. Потом он уезжал в сторону склада, гружёный доверху.
Я остановился, понаблюдал. Эта простая деревенская суета завораживала. Всё по-честному, всё понятно: пашут, собирают, кормят страну. Никакой офисной дряни.
Фермер заметил меня, остановил комбайн, слез по лесенке, вытер пот со лба рукавом. Подошёл, кивнул:
— Здорово. Чай будешь?
Достал термос, плеснул в крышку. Я удивился, но в жару горячий чай пошёл удивительно хорошо.
— Ты с ружьём-то куда? — спросил он, кивнув за моё плечо.
— Да вот, пробую охотником стать, — ответил я, усмехнувшись. — Первый раз вышел.
Он покачал головой.
— Ну-ну. Дело мужское, только вот беда у нас с этим. Прокуратура леса облюбовала. Сказали — запрет на охоту. Мол, экология, защита. А сами, суки, приезжают на джипах и стреляют по кабанам, как по мишеням.
Я нахмурился.
— А кабанов-то много?
Фермер тяжело выдохнул.
— Да их, мать их, тьма. Стадами ходят. Поля топчут. Я вот только пшеницу убирать начал, а ночью набегут — и половину в грязь втопчут. А стрелять нельзя. Попробуй — посадят.
Он сел на траву, закурил.
— Одного мужика, соседа моего, знаешь, что сделали? Подсолнух возделывал на соседнем поле. Вышел раз ночью, пульнул в кабана, чтоб отпугнуть. Так его и взяли. Суд да штраф. А кто за его труд подумал? Никто.
Я молчал, слушал. Внутри всё бурлило — снова та самая несправедливость, что лезла изо всех щелей нашей жизни.
— Егерь местный, — продолжал он, — под прокуратуру лёг, как сучка. Сначала был мужик, свой, за лесом следил. Теперь только и делает, что глаза закрывает на барских охотничков. Как шавка продажная. Всё, как всегда: власть лютует, крестьянин выживает.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты, парень, если в лес пойдёшь, смотри сам. Лес — не прощает ошибок. А кабаны нынче зверь злой, дикий.
Я кивнул. Внутри меня зверь тоже слушал, ворочался. И я понимал: рано или поздно наша встреча с этими кабанами будет неизбежна.
************************
Мы с фермером ещё не договорили, как по дороге к нам подкатила «Нива» — белая, но так обляпанная грязью по бокам, что родного цвета почти не видно. Машина остановилась прямо у края поля, скрипнули тормоза, и из кабины вывалился худой мужик в клетчатой рубахе. Лицо вытянутое, серое, глаза колкие. В руках сразу же блокнот, карандаш наготове. Подошёл к нам быстрым шагом, ни слова лишнего, ни приветствия — сразу в лоб:
— Так, кто такой? Фамилия, имя, где проживаешь?
Я оторопел. Стоял с кружкой горячего чая, ещё даже толком не успел допить, а этот уже, не глядя в глаза, строчит. Сухо, без паузы, как будто я ему должен.
Фермер ухмыльнулся, затянулся сигаретой, выпустил дым.
— А вот и он, — сказал, бросив взгляд на меня. — Егерь наш, Иваныч Захарыч точнее. Я ж тебе про него толковал. Как на казённых щах работает, под прокурорами подмазывается.
Егерь поднял глаза на фермера, сузил взгляд, потом убрал блокнот в карман. Голос у него был хриплый и грубый:
— А вы тут не выпендривайтесь. Слышать мне ваши сказки не надо. Если выстрел услышу — вот этому супчику, — он ткнул пальцем в меня, — срок сразу впаяем. Всё просто.
Я не выдержал, спросил:
— А в чём дело-то? Сезон ведь открыт, я проверял.
Он скривился, как от кислого.
— Сезон открыт. Но не здесь. Здесь у нас зона закрытая. Вали в другие леса. Тут приказ сверху: охота под запретом.
Фермер резко отозвался, бросив окурок в пыль:
— Запретная зона? Да ты посмотри, что кабаны творят! Стадами прут, поля в грязь топчут! А ты всё про «зону» талдычишь. Людям жрать нечего, а вы тут законы мутите.
Егерь шагнул ближе, голос стал ледяной:
— Законы есть законы. Мне приказали — я выполняю. Тебе не нравится — езжай в райцентр и жалуйся. Только кто тебя слушать будет?
— Слушать-то может и не будут, — фыркнул фермер, — зато мы все прекрасно видим, как прокурорские твою «запретную зону» облюбовали. Каждый выходной тут катаются на джипах, палят направо-налево. Им можно, нам нельзя. Вот и вся арифметика.
— Смотри, Степаныч, язык себе прикуси, — холодно сказал егерь. — А то недолго и за клевету схлопотать.
Они начали ругаться в полный голос. Фермер вспыхнул, уже готов был полезть в драку, егерь упрямо стоял, руки за поясом, глаза щурил.
Я допил чай, аккуратно поставил кружку на крышку термоса. В их перебранку не встревал. Всё равно ясно: спор этот без конца. Один делает вид, что служит закону, другой кипит от бессилия, потому что его труд топчут и власть, и кабаны.
Я поправил ружьё за спиной и пошёл дальше по дороге. В спину мне всё ещё летели их голоса — громкие, резкие, с обидой и злостью. А я шагал прочь и думал: здесь, в деревне, своя охота идёт. Только звери разные. И в лесу, и среди людей.
***********************
Не долго я шёл по грунтовке. Миновал узкую полосу лесопосадки, и тут в тишине, перебиваемой только стрекотом кузнечиков и шелестом травы, послышалось: тяжёлое хрюканье, глухое урчание, треск ломаемых стеблей. Я остановился. Стадо. Настоящее.
Я замер, сердце застучало так, что ладони вспотели. Никогда раньше по живым мишеням не стрелял. Да, в армии мы стреляли, но это было по силуэтам, по фанере, по мишеням на щите. Совсем не то. Здесь же — животина, реальная, живая. И перед глазами встал образ: кровь, хрип, тяжесть туши.
Но когда я увидел, что передо мной — десятка полтора кабанов, нагло, без страха топчут поле, рвут землю клыками, валят пшеницу на землю, во мне зашевелилось что-то другое. Это не безобидные существа — это стадо жрущих дармоедов, способных оставить фермера без урожая. Увидев их количество, я даже вдохновился. Внутри поднимался азарт, первобытное чувство: вот он, момент.
Я присел в траве, положил ружьё на колено. Кабаны были метрах в сорока. Один, крупнее остальных, явно вожак, шагал впереди. Остальные следовали за ним, роя землю. Я задержал дыхание. Руки дрожали.
— Ну, давай, — шепнул я сам себе.
Нажал на спуск.
Выстрел грохнул, плечо отбросило назад. Вожак рухнул на месте. Остальные с визгом и хрипами рванули в стороны, разбежались по полю, ломая всё, что попадалось на пути.
Я подошёл ближе. Кабан лежал, огромный, весь в грязи и пыли. Тяжёлая туша. Я выдохнул, впервые в жизни ощутив вкус настоящей охоты.
И тут, как назло, подъехала «Нива». Та самая, белая, вся в грязи. Дверь распахнулась, и вышел егерь — Иван Захарыч. Лицо злое, глаза горят.
— Ты что, охренел?! — закричал он. — Ты понимаешь, куда стрелял?! Тут запретная зона, идиот! Всё, держись — за это тебе срок обеспечен!
Он ругался, клял на чём свет стоит. Я спокойно опёрся на ружьё и ответил:
— Ты не ори, Захарыч. Лучше помоги кабана дотащить. Деревне мясо будет.
Он вытащил телефон, стал щёлкать, снимая меня с добычей.
— Всё, всё, парень, попался! — говорил он, скалясь. — Расплата будет. Я эти фотки куда надо отправлю. Тебя живьём сожрут!
Я молчал. Смотрел, как он суетится, и понимал: он не охранник леса, он пёс на цепи.
В это время к нам подкатила «Газон». За рулём тот самый мужик, что возил зерно, рядом фермер. Увидел кабана, свистнул:
— Вот это да! Ну-ка, грузим!
Мы втроём, пыхтя, закинули тушу в кузов, на растеленный тент. Егерь всё ещё ругался, но руками не помогал, только плевался словами.
— Ладно, — сказал я, вытирая пот. — Вези, брат, в деревню.
Мужик кивнул, тронулся. Я сел рядом, а кабан качался в кузове, кровь капала на ткань.
Егерь стоял у своей «Нивы», смотрел нам вслед и всё ещё орал:
— Всё равно за это ответишь! Всё равно!
Я отвернулся. Мне было плевать, что он там кричит. Я впервые почувствовал, что сделал то, что должен был.
********************
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
ЭТО ВТОРАЯ ЧАСТЬ!
ПРОДОЛЖЕНЕ, ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ <<<< ЖМИ СЮДА
СЛУШАТЬ МОИ ИСТОРИИ НА РУТУБ <<< ЖМИ СЮДА
НЕ ЗАБУДЬТЕ ПОДПИСАТЬСЯ!
ПОДДЕРЖИТЕ МЕНЯ, 100р. ДЛЯ ОДНОГО ЭТО НЕ ДЕНЬГИ, А ДЛЯ АВТОРА ЭТО ЗНАЧИМО. <<< ЖМИ СЮДА