Степан шёл по деревне, щурясь от солнца. В молодости он был первым парнем на селе — играл на гармошке, девчонки за ним табуном ходили. Но кривая судьбы резко свернула, когда женился на матери Аньки. Та сразу показала характер, да и выпить любил Степан.
Остановился, задумался –
«Война сломала тысячи судеб. Кто-то погиб, кто-то вернулся калекой, а кто-то — вроде целый, а душа изранена. Вот и я…
Раньше думал: вернусь — заживём. А вернулся — и будто не было той жизни. Жена худая, бледная, дети голодные. Хозяйство в упадке, крыша течёт. А я… я живой. Вроде радоваться надо, а не получается.
Первый стакан как лекарство — от боли душевной. Второй — чтоб не думать. Третий — чтоб забыться. А потом уже не остановиться. Замкнутый круг: пью — бью жену, бью — пью ещё больше. Она плачет, я злюсь, а злость глушу водкой.
И ведь был когда-то другим — весёлым, сильным, любимым. Теперь от того человека почти ничего не осталось. Только ночами, когда сон не идёт, вспоминаю, как дочку на руках качал, как жена улыбалась. И понимаю: не война меня сломала — я сам себя ломаю день за днём».
Вспомнил, как мальчишкой мечтал в город уехать, учиться. И вот он здесь, доживает век в избе. А руки помнят — помнят, как деталь к детали ложились, как инструмент пел в ладони.
Теперь его золотые руки ценили все — мог починить что угодно. В эти дни он не пил, держался. В мастерской его встречали с уважением, просили совета. Только дома всё валилось из рук.
Степан остановился у мастерской, вдохнул полной грудью. Сегодня будет работать допоздна. Может, хоть так заслужит уважение жены, увидит гордость в глазах.
В груди что-то шевелится — не боль, не тоска. Надежда, что ли.
«Может, ещё не всё потеряно? Только как теперь подняться — не знаю».
Утро в доме было тихим. Анька проснулась от птичьего гомона за окном. Мать возилась у печи, а отца уже не было — ушёл в мастерскую на заре.
Анька выскочила из дома, прижимая к груди сухарь. Желудок сводило от голода, но на ферме её ждал не только тяжёлый труд, но и немного молока.
Под ногами хлюпала грязь, ветер трепал платок. Ещё немного, ещё чуть-чуть — и она на месте. Там, среди коров, можно забыть про мамины крики и побои.
В животе урчало, но Анька упрямо шагала вперёд. На ферме её ждали — бабы жалели девочку, подкармливали чем могли. А она в благодарность работала за троих: носила сено, чистила стойла, доила коров.
Вот и бугор показался. Ещё немного — и она увидит знакомые ворота, услышит мычание коров. Там, в тепле и уюте фермы, можно хоть на время забыть про голод и боль.
Анька вбежала на ферму, жадно хватая ртом прохладный воздух. Здесь, среди коровьего тепла и запаха сена, было спокойнее, чем дома. Женщины-доярки, заметив её, заулыбались:
— Беги, деточка, помогай.
После войны на ферме строго следили за детьми — не давали надрываться. Но Анька сама рвалась к работе. Пока бабы делили сено, она уже таскала по кормушкам.
Глазка и Бурка встретили её привычно — фыркнули, но признали. Анька ловко проскользнула между коров, ухватила ведро. Руки помнили каждое движение — с семи лет здесь.
— Ты, девка, не перетруждайся, — окликнула её Марфа, старшая доярка.
Но Анька только мотнула головой. Промокший сенаж тянул к земле, но она упрямо несла. К полудню руки гудели, а впереди ещё столько работы… Но здесь, среди коров, она чувствовала себя нужной.
К полудню приехала полевая кухня. Доярки оживились, расставили вёдра. На обед была горячая похлёбка с картошкой и луком, чёрный хлеб и чай с сахаром. Анька едва дождалась своей очереди.
— Ну что, девки, как стадо? — спросила Марфа, разливая похлёбку.
— Глазка сегодня строптивая, — пожаловалась Клавдия.
— А Бурка как? — спросила другая доярка.
— Бурке бы овёс, да где его взять, — вздохнула Марфа. — Анька, ты как?
Анька только кивнула, уплетая похлёбку.
— Глядите-ка, наша Анька улыбается! — засмеялась Соня. — Небось, про жениха своего думает.
Доярки захохотали, а Анька покраснела.
После обеда Анька улеглась на сено. Сон пришёл быстро. Снилось, как идёт она с Сашкой по улице, он держит её за руку, а она не верит своему счастью.
В коровнике пахло свежим сеном и молоком. Доярки сновали между рядами стойл, наполняя корыта водой из большого бака. Марфа, заметив, что Анька крепко спит, тихо шепнула:
— Не будите её, девки. Пусть отдохнёт, вон как мается.
Но через час Марфа всё же разбудила девушку:
— Анька, вставай. Беги в контору, отнеси данные по надою. Варвара Васильевна ждёт.
Анька сонно кивнула и побежала через двор. Контора встретила её теплом и запахом бумаги. За столом сидела Варвара — строгая, но справедливая.
— Здравствуй, Анечка. Что там у нас с надоями?
Анька протянула записи, чувствуя, как теплеет на душе от доброго взгляда Варвары Васильевны. Та внимательно изучила цифры.
Варвара улыбнулась, и в этой улыбке было что-то материнское, тёплое.
— Ты, деточка, не стесняйся. Если помощь нужна — приходи.
Анька вышла из конторы, чувствуя, как в груди разливается тепло. Может, не всё так плохо в её жизни?
Солнце клонилось к закату, бросая длинные тени на пыльную дорогу. Анька поспешила домой, прижимая к груди передник. В животе урчало — после обеда на ферме прошло уже много времени.
У калитки она остановилась, переводя дух. Мать сегодня была особенно злая — Фрол должен прийти свататься к Глашке. Анька помнила его — неопрятного мужика с вечно грязной рубахой и нечёсаной бородой.
Позавчера Глашка пришла с синяком под глазом, молча разделась и улезла под одеяло. Анька спрашивала, но сестра только всхлипывала в ответ. Теперь ей предстоит выйти замуж за такого же, как их отец, — грубого, пьющего, не знающего ласки.
Анька сравнивала судьбу матери с судьбой сестры. Видела, как мать гнётся под тяжестью обид. Но Глашка уже сломлена, а в Аньке ещё теплится надежда на что-то другое. На что-то светлое, как те сны про Сашку.
В доме уже суетились — накрывали на стол, готовили угощение. Анька знала: сегодня вечером всё решится. И, может быть, завтра Глашка станет женой Фрола. Анька вошла в дом, стараясь не думать о том, что ждёт её сестру.
В углу сидел Серафим, стараясь не мешать бабам в хлопотах.
В дом вошли Фрол с родителями. Мать Аньки засуетилась, накрывая последние тарелки на стол. Фрол, не снимая шапки, плюхнулся на лавку. Его родители чинно расселись напротив.
— Ну, — начал Фролов отец, — пришли мы, значит, насчёт Глафиры нашей беседы вести.
Мать Аньки важно кивнула:
— Дело хорошее. Девка работящая, справная.
Глашка стояла у печи, опустив глаза. Анька заметила, как дрожат её руки.
Начался торг. Говорили о приданом, о хозяйстве, о том, сколько скотины в обеих семьях. Фрол молчал, только зыркал по сторонам.
Мать вынесла каравай, поднесла Фролу:
— Бери, коль не шутишь.
Фрол взял, откусил кусок — значит, согласен. Глашка побледнела, но молчала. Анька видела, как сестра украдкой вытерла слёзы.
Сваты ударили по рукам. Сделка состоялась. Теперь Глашке предстояло стать Фроловой женой, и обратного пути уже не было.
Подпишитесь на мой канал, чтобы не пропустить следующие истории! Ваша подписка – лучшая благодарность и мотивация для меня. Что бы сделать это легко - жми на комментарии 💬 и жми подписаться (можно дополнительно нажать на кулачок 👍🏻, мне будет приятно ❤️)