Рубиновый венец 87 Начало
Шагая по аллее Александровского сада, Дарья чувствовала легкость, которую не испытывала уже очень давно. Впервые за долгое время будущее не казалось беспросветным. Впереди был четверг, и книги, и Алексей с его доброй улыбкой и темно - синими глазами. И даже если это будет недолгим – всего лишь несколько встреч, пока ему не наскучит, – сейчас она была счастлива.
Алексей смотрел ей вслед, пока худенькая фигурка не скрылась за поворотом аллеи. Он не сразу заметил, что улыбается. Внезапное чувство свободы охватило его – будто он нашёл что-то важное, что искал, сам не зная чего.
Домой он шёл не торопясь, наслаждаясь осенним вечером и собственными мыслями. Он сейчас чувствовал себя не сыном Александра Львовича Мезенцева, не будущим чиновником, а просто Алексеем – человеком, у которого есть свои желания, свои тайны, свои решения.
«До четверга», – повторял он мысленно, шагая по мокрым от дождя улицам Петербурга. До четверга было ещё целых три дня, но почему-то они уже не казались пустыми.
Четверг настал, и с ним пришел легкий моросящий дождь. Дарья стояла под раскидистым дубом в Александровском саду, пытаясь укрыться от дождя. Она пришла раньше назначенного времени, волнуясь, что Алексей не появится — то ли из-за погоды, то ли передумав.
Но он пришел. Точно в условленный час показался в начале аллеи — высокая фигура под черным зонтом. Заметив Дарью, Алексей ускорил шаг.
— Ты промокла, — сказал он вместо приветствия, подходя ближе и протягивая ей зонт. — Вот, держи.
— Не нужно, — возразила она, отступая под защиту ветвей. — Я привыкла.
— Хотя бы так, — Алексей расположил зонт так, чтобы он защищал их обоих, и достал из внутреннего кармана пальто небольшую книгу в темно-синем переплете. — Я принес, как обещал. Пушкин.
Дарья осторожно взяла книгу, погладила тисненую обложку. От страниц пахло типографской краской и еще чем-то неуловимым — может быть, домом Алексея, где книга стояла на полке.
— Спасибо, — тихо произнесла она.
Поначалу они перебрасывались короткими фразами, неловко подбирая слова. Алексей спрашивал, как дела в булочной, Дарья интересовалась его учебой. Простые вопросы, простые ответы — словно оба не решались переступить невидимую грань, за которой начиналось что-то более глубокое и настоящее.
Они сели на скамейку под навесом беседки, спасаясь от усилившегося дождя.
— Ты читал эту книгу? — спросила Дарья, листая страницы.
— Конечно, — кивнул Алексей. —Я учил целые отрывки наизусть. Но мне больше нравятся его стихи о свободе и дружбе.
— А мне... — она запнулась, не зная, стоит ли признаваться, — мне нравятся стихи о любви. Как в той книжке, которую дала мне Гретхен. Там было: «Я вас любил, любовь еще, быть может...»
— «В душе моей угасла не совсем», — продолжил Алексей и улыбнулся. — Это тоже Пушкин.
Постепенно разговор оживал, становился более свободным. Алексей с жаром говорил о книгах — то о Пушкине, то о Гоголе, о французских писателях. Дарья слушала, не перебивая. Весь этот мир, открывавшийся в его словах, был так не похож на её жизнь — яркий, прекрасный, почти сказочный.
Когда же пришла её очередь говорить, Алексей слушал так же внимательно. Она рассказывала о своём — об улицах Нарвской заставы, о шумных лавках и тихих дворах, о том, как меняется город утром и вечером. О рассветах над Невой по дороге на работу и о закатах, золотящих старые крыши, когда возвращаешься домой.
Рассказывала о цветах и запахах рынков, о криках разносчиков, о песнях, которые поют простые люди за работой.
— А бывает, что у кого-то нет хлеба? — спросил вдруг Алексей, когда она упомянула о своей работе.
Дарья посмотрела на него с удивлением — такой наивный вопрос мог задать только человек, никогда не знавший голода.
— Конечно, бывает, — ответила она.- У кого нет денег, тот не может купить булку.
Алексей слушал, широко раскрыв глаза. Он впервые слышал о таком — о настоящем голоде, о настоящем отчаянии, о жизни без защиты и гарантий. В его мире всегда был хлеб на столе, всегда был теплый дом, всегда была уверенность в завтрашнем дне.
— А ты? — спросил он тихо. — Ты тоже голодаешь?
Дарья пожала плечами:
— Не совсем голодаю. В булочной иногда можно взять остатки хлеба или булку. Господин Франц не злой человек. Но когда Раида пропивает все деньги...
Она не закончила фразу, внезапно осознав, что говорит о том, о чем обычно молчит. Зачем она рассказывает ему все это? Зачем открывает душу?
— А ты? — спросила она, меняя тему. — Что ты делаешь, кроме учебы?
Алексей с готовностью подхватил новую нить разговора:
— Я играю на фортепиано. Сейчас разучиваю итальянские сонаты. Мой учитель говорит, что у меня есть способности.
— Как это — играть? — спросила Дарья. — Что ты чувствуешь?
Алексей задумался. Никто никогда не спрашивал его об этом.
— Это как... как другой мир, — медленно произнес он. — Когда играешь, забываешь обо всем. Есть только ты и музыка. И кажется, что понимаешь что-то очень важное, что-то, что нельзя выразить словами.
Дарья кивнула. Она никогда не играла на фортепиано, даже не видела этот инструмент вблизи. Но она понимала чувство, о котором говорил Алексей, — так она сама ощущала себя, когда читала книги, погружаясь в другую реальность.
Они продолжали говорить — о музыке, о книгах, о мечтах. Алексей достал из кармана маленький блокнот и карандаш:
— Смотри, я могу показать тебе, как выглядят ноты. Это похоже на математику, только для звуков.
Он начал чертить линии и ставить на них знаки, объясняя, что означает каждый символ. Дарья склонилась над блокнотом, внимательно следя за движениями его руки.
— А если я хочу нарисовать угол, из которого выходит мелодия, это делается так, — сказал Алексей и, не задумываясь, взял ее руку, чтобы показать, как провести линию.
Алексей почувствовал под пальцами ее кожу — сухую, шершавую, с мозолями на ладони и огрубевшими подушечками пальцев. Рука рабочего человека, рука, знающая тяжелый труд. Он вздрогнул, словно увидел тайну, которую не должен был видеть. Да, ей приходится нелегко, - подумал он и почувствовал на душе горечь.
**
Вечерние свечи в гостиной дома Мезенцевых горели ровным, теплым светом, отбрасывая мягкие блики на полированную поверхность рояля. Наталья Петровна склонилась над клавишами, и ее тонкие пальцы извлекали из инструмента печальную мелодию Шопена.
Мать думала, что сын слушает музыку, но его мысли были далеко от этих стен, от уютной гостиной, от размеренной мелодии. В его сознании вновь и вновь всплывало лицо девушки, встреченной несколько дней назад в Александровском саду. Дарья. Даже имя ее звучало в его душе, как молитва.
Он опустил взгляд на белую бумагу и осторожно провел первую линию. Неумело, торопливо, но с какой-то внутренней настойчивостью карандаш скользил по листу, оставляя за собой неровные штрихи. Алексей никогда не учился рисованию всерьез, но сейчас ему казалось, что это единственный способ удержать то, что так дорого его сердцу. Он боялся забыть изгиб ее бровей, особенную печаль в темных глазах, то, как она поправляла свой простенький платок.
Пальцы дрожали слегка, когда он пытался передать форму ее губ. Как она улыбнулась ему тогда, в саду, когда он спросил, можно ли увидеться снова.
Наталья Петровна закончила ноктюрн и обернулась к сыну.
— Алеша, ты совсем не слушаешь, — заметила она с легкой укоризной. — О чем думаешь?
— Прошу прощения, матушка, — он поспешно прикрыл лист рукой. — Просто размышлял о делах.
— О каких делах? — в голосе графини послышалось любопытство. — Ты последние дни какой-то рассеянный. Не заболел ли?
Алексей покачал головой, стараясь выглядеть беззаботным. Но материнский взгляд был слишком проницательным, и он чувствовал, как краска подступает к щекам.
— Все в порядке. Исполни еще что-нибудь.
Наталья Петровна видела, что сын о чем-то думает, но не стала его пытать. А он вновь стал рисовать.