Рубиновый венец 79 Начало
Вернувшись в имение Сусловых, они застали Елизавету Кирилловну за приготовлениями к переезду. Она уже распорядилась упаковать серебро, фарфор и часть утвари.
— Фекла, собери и упакуй вещи Дарьи, — приказала Елизавета Кирилловна, даже не взглянув на внучку. — Мы выезжаем через неделю.
Няня кивнула и повела Дашу наверх.
— Немного у нас вещей, барышня, — вздохнула Фекла, доставая из шкафа платья и складывая их в стопку. — Но ничего, доберемся до нового места, там и обживемся.
Даша молча смотрела, как исчезают из шкафа ее платья, ленты, чулки. Все эти вещи казались ей теперь чужими, ненужными. Зачем красивые платья, если некому ими любоваться? Зачем ленты, если мама больше не заплетет ей косы?
Фекла достала из-под кровати дорожную сумку — ту самую, с которой Даша приехала сюда с мамой, кажется, целую вечность назад. Открыв ее, служанка замерла. На дне сумки лежали деньги — внушительная пачка ассигнаций, перевязанная тонкой лентой.
— Господи помилуй, — прошептала Фекла, крестясь. — Откуда это?
Даша подошла ближе и заглянула в сумку. Она никогда раньше не видела этих денег и не знала, что мама положила их туда.
— Что же с ними делать? — Фекла растерянно оглядывалась, словно ожидая, что кто-то появится и даст ей совет. — Покойная барыня не дала никакого наказа...
Она задумалась. Потом решительно кивнула каким-то своим мыслям и быстрым движением спрятала в карман три ассигнации. Еще пять она отложила в сторону.
— Эти приложим к вашим драгоценностям, барышня, — шепнула она Даше. — А остальные... остальные отдадим бабушке.
Фекла огляделась по сторонам, ища надежное укрытие. Взгляд ее упал на куклу, которую Даша привезла из родного имения — единственную вещь, которую девочка не выпускала из рук с момента возвращения.
— Дайте-ка мне вашу куклу, Дарья Федоровна, — сказала Фекла.
Даша неохотно протянула ей любимую игрушку. Фекла внимательно осмотрела куклу, потрогала фарфоровую головку, потом тряпичное туловище. Затем она достала из кармана передника маленькие ножницы и начала аккуратно распарывать шов на спине куклы.
Даша молча наблюдала за всеми манипуляциями служанки. Она не понимала, что задумала Фекла, но доверяла ей безоговорочно.
Когда отверстие стало достаточно широким, Фекла осторожно вытащила часть набивки и создала внутри куклы небольшое пространство. Туда она поместила сначала драгоценности Даши — рубиновую серьгу, кольцо и жемчужное ожерелье, завернутые в тонкий платок, затем отложенные ассигнации.
— Вот так, — удовлетворенно кивнула она, возвращая часть набивки на место. — Теперь все будет в сохранности.
Фекла достала из своего сундучка иголку с ниткой и принялась аккуратно зашивать туловище игрушки. Стежки были мелкими, почти незаметными.
— Храните куклу пуще всего, Дарья Федоровна, — шептала Фекла, ловко орудуя иголкой. — Никто ее у вас не отнимет, ведь она подарок от папеньки. Придет время, достанете все это богатство. Даже если нас разлучат, вы и сами справитесь.
— Не оставляй меня, — Даша вцепилась в рукав няни. — Обещай, что не оставишь!
— Это от меня не зависит, миленькая, — вздохнула Фекла, завязывая узелок и откусывая нитку. — Но пока я с вами. И буду рядом, сколько смогу.
Она вернула куклу Даше. Девочка прижала игрушку к груди, словно та стала еще дороже ей теперь, когда хранила последние материнские сокровища.
— А теперь давайте закончим сборы, — сказала Фекла, вытирая набежавшую слезу. — Бабушка торопит.
Она взяла сумку и направилась к хозяйке.
— Барыня, посмотрите, что я нашла, — сказала она, подавая сумку Елизавете Кирилловне.
Та подняла брови. Открыв сумку, она не сразу поняла, что видит пачку ассигнаций, перевязанную лентой. Наконец, осознав, что перед ней, она вскинула голову и пронзительно посмотрела на Феклу.
— Откуда это? — голос ее звучал резко, требовательно.
— Нашла в сумке барышни, — ответила Фекла, — Наверное, барыня оставила, предчувствуя беду.
Елизавета Кирилловна задумчиво перебирала ассигнации. Это было похоже на Марию — подготовиться к худшему, обеспечить дочь на черный день.
— Да, Мария любила дочь и предполагала дальнейшее развитие событий, — произнесла она неожиданно мягко.
Она еще раз пересчитала деньги — сумма была немалая.
— Ладно, значит, пойдут на Дарью, — решила Елизавета Кирилловна, убирая деньги.
Она не допускала мысли пустить эти деньги куда-то еще. Как ни крути, а девочка осталась сиротой, и даже если она не родная кровь, Федор любил ее, как дочь. Этого было достаточно.
Фекла облегченно вздохнула. На душе стало легче — она поступила правильно, хоть и не до конца честно. Три ассигнации оставались у нее в кармане. Кто знает, как повернет жизнь. Крепостным теперь волю дали. А что делать на воле без денег.
Слуги упаковывали вещи, грузили сундуки на подводы, закрывали ставни, укрывали мебель, которую хозяева решили оставить. Елизавета Кирилловна была повсюду, отдавая распоряжения, проверяя, пересчитывая, составляя списки. Ее энергия, казалось, удвоилась с появлением новой цели. Печаль отступила.
Даша держалась в стороне от этой суматохи. Она почти не выходила из своей комнаты, сидела у окна с куклой в руках и смотрела, как жизнь вокруг меняется, не спрашивая ее согласия.
В канун дня рождения Даши — ей должно было исполниться семь лет — Сусловы выехали в путь. Ранним утром, когда первые лучи солнца едва коснулись крыш, подводы с вещами и экипажи с людьми тронулись со двора.
Даша сидела в карете рядом с Феклой, напротив — Елизавета Кирилловна, прямая и неприступная, как всегда. Илья Кузьмич ехал в другом экипаже, с управляющим, обсуждая последние детали передачи имения временному смотрителю.
Карета катилась по разбитой дороге, подпрыгивая на ухабах. За окном проплывали осенние пейзажи — голые деревья, пожухлые поля, низкое серое небо. Мир казался таким же пустым и холодным, как душа Даши.
Елизавета Кирилловна изредка поглядывала на внучку, но не заговаривала с ней. С одной стороны, она напоминала ей, что ее мать обманом вошла в их семью. С другой — ребенок был невинен и нуждался в защите.
— Кушать хотите, барышня? — спросила Фекла, заметив, что Даша бледна и осунулась еще больше.
Девочка молча покачала головой. Еда не приносила ей радости, как и все остальное. Она ела только потому, что Фекла настаивала, и только самую малость — достаточно, чтобы няня отстала.
— Нужно поесть, — вмешалась неожиданно Елизавета Кирилловна. — Дорога долгая, вечером остановимся на постоялом дворе.
Даша удивленно посмотрела на бабушку. Это была едва ли не первая фраза, обращенная непосредственно к ней за все эти дни. Девочка неуверенно кивнула.
Фекла достала из корзинки, стоявшей у ног, сверток с едой — холодную курицу, хлеб, яблоки. Разложила на маленькой салфетке, разрезала на порции.
— Скушайте хоть кусочек, Дарья Федоровна, — она протянула девочке ломтик куриного мяса.
Дорога тянулась бесконечно. Карета то подпрыгивала на ухабах, то увязала в раскисшей от дождей, глине. Несколько раз приходилось останавливаться, чтобы дать отдых лошадям или переждать особенно сильный дождь.
К вечеру они добрались до какого-то городка, остановились на постоялом дворе.
Даше и Фекле досталась комнатка одна на двоих, с узкой кроватью и соломенным тюфяком на полу.
— Вы на кровати ложитесь, барышня, — сказала Фекла, расстилая свою шаль на тюфяке. — А я здесь переночую.
— Фекла, — позвала она Даша, когда они улеглись, — ты не спишь?
— Не сплю, голубка моя, — отозвалась няня из темноты.
— Расскажи мне про маму. Какой она была, когда меня еще не было?
Фекла вздохнула, зашуршала соломой. Начала рассказывать, какой красивой была Мария Георгиевна.
Дорога казалась бесконечной. Уже через два дня все измучились от постоянной тряски, пыли и неудобств. Особенно тяжело приходилось Елизавете Кирилловне и Даше. Пожилая женщина страдала от болей в спине, от которых не спасали ни подушки, ни частые остановки. Даша же, несмотря на свой юный возраст, несла бремя горя, которое с каждым верстовым столбом, отдалявшим ее от родного дома, становилось все тяжелее.
Девочка часто плакала, осознавая с пронзительной ясностью, что больше никогда не увидит ни маму, ни папу. Это понимание накатывало волнами, особенно по вечерам, когда усталость притупляла способность держать себя в руках. И хотя плакала Даша тихо, уткнувшись в плечо Феклы или в куклу, Елизавета Кирилловна замечала эти слезы. Они раздражали ее, как капли дождя, методично стучащие по крыше и не дающие уснуть.
— Перестань хныкать, — бросала она раздраженно. — Слезами горю не поможешь.
Даша пыталась сдерживаться, но горе было сильнее. Она кусала губы, прижимала к глазам кулачки, но слезы все равно прорывались. Фекла тихонько гладила ее по голове, иногда отваживаясь шепнуть:
— Барыня, она же ребенок. Ей тяжко.
— Всем тяжко, — отрезала Елизавета Кирилловна. — Не она одна потеряла близких.
Дорога становилась все хуже. Дожди превращали землю в жиделягу, образовывались глубокие колеи. Повозку раскачивало и трясло, принося пассажирам немало неудобств.
Некапризная обычно Даша сейчас капризничала — отказывалась есть, не хотела надевать теплый платок, когда выходили из кареты, плакала без видимой причины. Все это еще больше раздражало Елизавету Кирилловну. За время пути барыня от ребенка откровенно устала.
— Невыносимо просто! — бросила она, когда Даша снова не притронулась к еде. — В твои годы пора бы понять — мир не крутится вокруг тебя.
Даша опустила голову. Она не хотела злить бабушку. Просто кусок не лез в горло.
На постоялом дворе Елизавета Кирилловна высказывала мужу.
— Не могу больше с этой девчонкой, — шипела она. — Избалованная, капризная. Сил нет.
Илья Кузьмич нахмурился.
— Лиза, она ребенок, к тому же сирота. Проявите терпение.
— Терпение? — Елизавета Кирилловна повысила голос. — Я только и делаю, что терплю! Терплю напоминание о предательстве невестки, терплю чужую кровь в нашем доме, терплю эти бесконечные слезы и капризы!
— Говорите тише, — Илья Кузьмич оглянулся. — Люди смотрят.
— Мне все равно, — отрезала она, но голос все же понизила. — Я пересаживаюсь к тебе.