Рубиновый венец 80 Начало
На следующее утро Елизавета Кирилловна пересела в карету к мужу. Даше и Фекле это принесло облегчение. Они чувствовали враждебность хозяйки, и это накаляло обстановку до предела, напоминая перегретый самовар.
— Слава Богу, — вздохнула Фекла, когда карета тронулась. — Теперь хоть дышать можно.
Даша не ответила, но впервые за много дней прямо посмотрела в окно, а не исподлобья. Без пронзительного взгляда бабушки ей стало немного легче.
Однако, во время остановок Елизавета Кирилловна не упускала случая подчеркнуть, какая обуза ей досталась.
— Это просто разорение, — говорила она мужу достаточно громко, чтобы слышали и Даша, и Фекла. — Каждый день — новые траты. Есть, пить, спать. А благодарности никакой.
Илья Кузьмич морщился, но не возражал — спорить с женой было бесполезно, особенно на людях. Он только изредка подходил к внучке, неловко гладил по голове и говорил:
— Ничего, Дашенька, доберемся до места, обживемся — все наладится.
Даша кивала, но не верила. Как может что-то наладиться, если два самых важных человека в ее жизни уже никогда не вернутся?
К тому же, Елизавета Кирилловна при каждом удобном случае упрекала Дашу, что на неё приходится тратиться. Это были мелкие, но болезненные уколы — то по поводу слишком дорогого обеда, то из-за свечи, оставленной гореть на ночь (Даша боялась темноты), то из-за лишней подушки, которую пришлось просить у хозяйки постоялого двора.
— Все деньги на вас уходят, — качала головой Елизавета Кирилловна.
Фекла, слыша это, лишь крепче прижимала к себе Дашу и шептала:
— Не слушайте, голубка. Это она от усталости.
Но Даша слушала и принимала каждое слово близко к сердцу. В ее неокрепшем сознании укоренялась мысль, что она — обуза, лишний рот, неблагодарная бестолковая девчонка, которую терпят только из милости.
Недели через две путники, наконец, добрались до места. Дом был основательным, хотя и не очень большим. Вокруг него раскинулся старый сад, спускавшийся к реке.
Сергей Ильич встречал родителей на крыльце — высокий, широкоплечий, с густой рыжеватой бородой, он был так похож на покойного брата, что у Даши перехватило дыхание. На мгновение ей показалось, что это батюшка стоит там, ждет ее, сейчас подхватит на руки и подбросит к небу, как делал всегда.
— Здравствуй, маленькая племянница, — Сергей Ильич действительно подхватил ее, но не подбросил, а просто поднял до уровня своих глаз. — Я твой дядя. Будем знакомы.
Елизавета Кирилловна, наблюдавшая эту сцену, поджала губы. Она понимала, что не хочет видеть Дарью в своем доме. Только увещевания Ильи Кузьмича призывали ее к терпению.
Даше выделили небольшую комнату в конце коридора с маленьким оконцем. Комната напоминала чулан — тесная, с низким потолком, выходящая на север, так что солнце туда почти не заглядывало. Мебели было немного: узкая кровать, стул, комод и небольшой столик у окна. Но даже такой уголок стал для девочки убежищем, единственным местом, где она могла спрятаться от холодного взгляда бабушки.
Хотя Даше уже исполнилось семь лет — возраст, когда благородных девиц начинали обучать грамоте, языкам и музыке, — Елизавета Кирилловна не хотела приводить в дом учителя или гувернера.
— Рано еще, — отмахивалась она, когда Илья Кузьмич заговаривал об образовании внучки. — Пусть подрастет. К тому же, девочке учение ни к чему. Она всё равно бесприданница. Шить научится, хозяйство вести — и ладно.
Елизавета Кирилловна хотела тишины и покоя. Присутствие чужого человека в доме ее пугало. Одну Дашу она еще как-то терпела, стиснув зубы и повторяя себе, что это — крест, который нужно нести ради памяти сына.
Но ситуация изменилась, когда у Сергея Ильича, жившего по соседству, родилась дочка. Елизавета Кирилловна преобразилась, словно весна сменила зиму. Она часами сидела с новорожденной Лизочкой (названной в ее честь), качала ее, пела колыбельные, вязала чепчики и распашонки.
— Вот она, настоящая Суслова, — приговаривала женщина, любуясь крошечным личиком внучки. — Вся в нашу породу — глазки темные, носик прямой.
После появления Лизочки Елизавета Кирилловна уже не скрывала своей неприязни к Дарье. Ее терпение, и без того натянутое как струна, лопнуло окончательно. Она позволяла себе покрикивать на девочку, делать колкие замечания, сравнивать ее не в пользу с новорожденной племянницей.
— Ну что ты ходишь, как медведь в берлоге! — раздражалась она, заметив Дашу в коридоре. — Топаешь, как солдат. Девочка должна двигаться легко, неслышно. Вон, посмотри на Лизочку — даже плачет тихонько, не то что ты.
Или:
— Опять слоняешься без дела? Лучше бы иголку в руки взяла, научилась шить.
За эти месяцы Даша изменилась. Она совсем сникла. Вечно напуганная, с опущенной головой, шарахалась от всех, как испуганный зайчонок. По дому передвигалась тихо, словно призрак, и рта не раскрывала, пока не спросят. Бабкиных глаз старалась избегать.
Зима стояла лютая, метельная. Даша большую часть времени проводила дома, в своей комнате. Она закутывалась в шаль, садилась у окна и смотрела на заснеженный сад. Иногда рисовала на запотевшем стекле узоры или мордочки зверей. Иногда просто сидела, прижимая к груди куклу — единственное напоминание о прежней жизни.
Главным ее развлечением были разговоры с Феклой. Няня рассказывала сказки, вспоминала истории из жизни Марии Георгиевны, учила девочку шить и вышивать.
— Когда придет весна, — говорила Фекла, штопая чулок, — мы с вами, барышня, в лес пойдем. Там цветочки. И птички поют — заслушаешься.
Даша кивала, но не очень верила. Казалось, что зима никогда не закончится, что снег и холод останутся навсегда, как и пустота в ее сердце.
Елизавета Кирилловна все чаще нагружала Феклу работой. Та уставала так, что вечером ей уже было не до разговоров. Она засыпала, едва присев на край Дашиной кровати.
Однажды Даша застала разговор между бабушкой и дедушкой.
— Эта девчонка — бельмо на глазу, — говорила Елизавета Кирилловна раздраженно. — Постоянно мозолит глаза своим унылым видом. Я не могу больше её видеть.
— Что ты предлагаешь? — голос Ильи Кузьмича звучал устало. — Куда ее девать?
— В пансион. Или в монастырь. Или к дальним родственникам. Куда угодно, только не здесь!
— Лиза, опомнись. Она же ребенок. И Федя любил ее.
— Федя был ослеплён ее матерью! — голос Елизаветы Кирилловны взвился до крика. — Она — не наша кровь! Серые глаза, светлые волосы... А эта манера держаться? От кого она это взяла? Не от нас, точно!
— Тише, — оборвал ее Илья Кузьмич. — Услышит ведь.
— Пусть слышит! — Елизавета Кирилловна не унималась. — Я устала притворяться! Эта девчонка — не внучка мне! Ее мать нагуляла ее от кого-то и всучила Феде!
Даша прислонилась к стене, чтобы не упасть. В ушах звенело, а сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выскочит из груди.
— Я приняла решение, — голос Елизаветы Кирилловны стал тверже. — По весне избавимся от чужой девчонки. И не спорь со мной!
Даша не стала слушать дальше. На негнущихся ногах она добрела до своей комнаты, забилась в угол кровати и долго сидела так, обхватив колени руками. Она не плакала — слез уже не осталось. Внутри была только пустота и холод, словно вся вьюга, бушевавшая за окном, вдруг оказалась у нее в груди.
Фекла успокаивала Дашу, как только могла. Вечерами, когда все домашние расходились по своим комнатам, она приходила к девочке, садилась на край кровати и гладила ее по голове.
— Не плачьте, голубка моя, — шептала няня, вытирая уголком передника слезы с бледных щек Даши. — Все наладится, вот увидите. Бог не без милости, казак не без счастья.
Она бы и сама давно ушла от Сусловых — ноги гудели от бесконечной беготни по лестницам, руки покраснели и потрескались от холодной воды, а спина ныла так, что по утрам Фекла едва могла разогнуться. Таскать воду, доставать из погреба овощи и стирать белье она тоже устала. Ее нагружали самой тяжелой и грязной работой, словно мстили за привязанность к Даше.
— Фекла, печи не вычищены! — кричала по утрам Елизавета Кирилловна. — А белье? Белье когда стирать будешь? Совсем обленилась!
Фекла молча кланялась и шла выполнять поручение. Что толку спорить с хозяйкой? Только хуже будет — и ей, и барышне.
Вот уже несколько недель Фекла подумывала об уходе. Она уже слышала от кухарки Матрены, что сейчас, когда крепостное право отменили, она могла бы устроиться в богатый дом нянчить детей или быть прислугой у молодой барыни, жить на всем готовом и даже немного получать денег. А можно пойти в булочную — Матрена говорила, что в городе открылась новая, французская, и туда набирают работниц. Или на фабрику, где платят жалованье каждую неделю.
— Представляешь, Феклушка, — говорила Матрена, раскатывая тесто, — жить на воле! Никто над душой не стоит, никто не попрекает куском хлеба. Заработала — потратила, как хочешь.
Фекла кивала, но в глубине души знала, что не пойдет никуда. Только жалость к Дарье Федоровне заставляла ее оставаться в этом доме. Как оставить ребенка одного среди чужих, недобрых людей? Кто защитит ее, кто утешит, если не она?
— Потерпите еще, барышня, — говорила она Даше, заплетая ей косу. — Вот придет весна, станет легче.
Но и сама не верила своим словам. Что изменится весной? Елизавета Кирилловна не станет добрее, а Даша не перестанет быть чужой в этом доме.
Повесть "Не покинь меня" можно почитать здесь: https://t.me/+Gtlo_ZB9JktiMDM6