Новые горизонты
Вечерний воздух в доме был густым и насыщенным, словно замедлил свой бег, чтобы дать им возможность насладиться этим моментом полного единения. Аромат свежезаваренного чая с чабрецом смешивался со сладковатым запахом маминого яблочного пирога, только что извлечённого из духовки. На столе, покрытом старой скатертью с вышитыми васильками, стоял забытый самовар, отполированный до блеска, — мамин семейная реликвия, которую она настояла достать для «особого случая».
Лучи заходящего солнца пробивались сквозь кружевные занавески, окрашивая комнату в тёплые медовые тона. Пылинки танцевали в золотистом свете, словно празднуя незримый праздник. Альбина сидела, обхватив руками чашку, чувствуя её тепло через тонкий фарфор. Это была та самая чашка из детского сервиза, с милыми зайчиками по краю, из которой она пила какао зимними вечерами.
Руслан аккуратно разливал чай, его большие, привыкшие к грубой работе руки с неожиданной нежностью держали изящный чайник. Он посмотрел на сестру, и в его глазах светилась не только надежда, но и глубокая, непоколебимая вера в неё.
— Значит, так, — начал он, откашлявшись. Голос его звучал непривычно мягко, но уверенно. — Я тут всё обдумал. — Он отставил чайник и обвёл взглядом их маленький семейный круг: маму, сияющую как ребёнок на празднике, и Альбину, в глазах которой плескалась целая буря противоречивых чувств. — У тебя, Альб, опыт — золотое дно. Ты «Подсолнухи» подняла с нуля. А у нас в городе... — он сделал паузу, разводя руками, — с приличными заведениями беда. Сплошные столовки да забегаловки. Тебя в любое кафе с руками оторвут. С твоим-то умением и знанием дела.
Альбина медленно помешивала ложечкой в чашке, наблюдая, как крупинки сахара растворяются в янтарной жидкости. Внутри всё сжималось от привычного страха и сомнений. Мысли метались: с одной стороны — заманчивый луч профессионального признания, возможность снова почувствовать себя востребованной, не просто сиделкой, а специалистом; с другой — леденящий душу ужас снова намертво привязать себя к этому городу. К его пыльным улицам, тоскливому заводскому воздуху, прогорклому и тяжёлому, что давил на грудь и сотрясал мозги, — ко всему этому, что она так отчаянно пыталась оставить в прошлом. И страх снова привязаться к этому городу, который она так долго считала своей тюрьмой.
— Я... не уверена, Рус, — осторожно начала она, избегая его взгляда. Голос прозвучал тише, чем она хотела. — Здесь же всё совершенно по-другому. Другие люди, другие правила, другие... масштабы. Это не Питер.
— А ты сделай по-своему! — неожиданно живо вмешалась мама. Её глаза сияли таким энтузиазмом, что, казалось, освещали всю комнату. — Ты же всегда была предприимчивой! Помнишь, как в школе продавала одноклассникам домашнее печенье? А потом организовала тот праздник на выпускной?
Альбина улыбнулась. Она и правда забыла о той своей ипостаси — маленькой бизнес-леди, которая могла уговорить кого угодно на что угодно.
А Руслан вообще человек с золотым сердцем, доброй улыбкой добавляла мама. Он вообще умеет делать из мухи слона, а из чего угодно — конфетку. Вот как-то раз, до отъезда жить к бабушке, в четвертом или пятом классе, он продавал и обменивал мою косметику: тени, тушь, помаду красную с выдвижным зеркальцем — французскую проявляющаяся и нестирающаяся, привезенную в подарок тётей Олей на жвачки. Руслан всё ходил и обменивал в школе модницам-одноклассницам — Лене, Розе и другим — мою косметику на жвачки: «Бабл Гам», «Турбо», «Дональд Дак» (Утиные истории), «Love is...». Он назначал им определённую цену, сколькими жвачками они должны расплатиться. Тогда были трудные времена, а он находил выход. И находил!
А я, мама, тогда не знала, куда это всё исчезает, и недоумевала. Спросить было особенно не у кого — девочек в округе не было, кроме сыновей: Марселя, Руслана и тебя, маленькой трёхлетней дочери Альбины. А Руслан тем временем строил целую империю и даже каким-то образом масштабировал это всё.
На что Руслан отвечал, что не знает, куда девается косметика, и говорил, что ты мама и без неё красива на весь белый свет. Что ей это не идёт и, возможно, вредно для организма. Думая «Лучше уж я буду втихаря обменивать её своим одноклассницам Розе и Лене на жвачки. Они очень сильно красились и выглядели, как две милые Чебурашки».
Ещё Руслан добавил, что когда тётя Оля поссорилась с дядей Мобилем, она на время переехала к нам, привезя с собой огромный чемодан цвета потёртой кожи с огромными тугими застёжками. Он был битком набит зарубежными колготками в ярких, шуршащих упаковках. Для нас, измученных дефицитом, это было сокровище, сравнимое с сундуком пирата. Я тогда маленький Руслан, с широко раскрытыми, полными недоумения глазами, не мог понять, зачем тёте Оле нужно так много — по моему мнению, вполне хватило бы двух-трёх пар, но никак не двух-трёхсот штук. Я с благоговением трогал гладкие пачки, и в моей детской голове, привыкшей вычислять выгоду и возможность обмена, уже щёлкали невидимые счёты.
Тогда я, движимым врождённым чувством предпринимателя и желанием навести «справедливый порядок», взялся за дело. Это была не просто игра – это был стратегический проект. Я не просто раздавал колготки за списывание домашнего задания; я выстраивал сложную бартерную систему. За одну пару «с дымкой» – решённая контрольная по математике. За более плотные, «зимние» – гарантированное списывание на всю неделю вперёд. Я менял их на жвачки, уже не пачками, а целыми блоками, вызывая немой восторг и зависть у одноклассников. Часть, конечно, с искренней, распирающей мою грудь гордостью, подарил родным и сёстрам, которые были безмерно благодарны, осыпали похвалами, от которых щеки у меня маленького мальчика пылали румянцем.
Впоследствии я признался, что большую часть колготок всё же обменял на жвачки. Целые состояния, навалом сгребённые в его старый ранец. Жвачки были съедены запоем, в одиночку и шумными ватагами во дворе, оставляя после себя лишь сладковато-химическое послевкусие и липкие пальцы. А вот фантики… Фантики мне тоже нравились. Они были не просто бумажками – это были крошечные окна в другой, яркий, незнакомый мир.
Их я копил с трогательной, почти священной бережностью. Моя комната, вернее, уголок, который я делил с братом, постепенно превращался в сокровищницу. Фантики от «Love is…» с влюблёнными парочками, от «Турбо» с пламенеющей машиной, от «Дональд Дака» – все они были рассортированы по ценности, цвету и размеру. Я их не просто коллекционировал – я с ними жил.
Но истинным полем для игр был мой подъезд. Неприветливое, пахнущее остывшими щами, пылью и слабым запахом кошачьего туалета место, которое в его воображении преображалось в волшебное королевство. Особенно ближе к вечеру, когда косые лучи солнца пробивались через запылённое стекло окон на лестничной площадке, превращало летящую в луче пыль в золотую мишуру.
Я садился на холодную ступеньку третьего этажа, где было самое лучшее освещение, и высыпал перед собой своё богатство из старой жестяной коробки от леденцов. Шуршащая гора цвета и глянца вырастала перед ним. В эти минуты я забывал всё на свете. И не слышал, как хлопают двери на других этажах, не слышал голос матери, звавшей меня ужинать. Весь мой мир сужался до этого разноцветного царства.
Я мог часами перебирать свои сокровища, мои пальцы, обычно вечно в царапинах и ссадинах, на тот момент двигались с нежной аккуратностью. Я разглаживал каждый фантик, вдохнув его неповторимый запах – сладкой клубники, резкой мяты, таинственной «радуги». Я играл с ними в «пристенок», где выигрывал самый тяжелый и крутой фантик. Я выкладывал из них мозаики на потёртом линолеуме, создавая портреты инопланетян или карты несуществующих стран. Мои золотые руки, умевшие чинить сломавшиеся машинки и прикручивать отвалившиеся колеса, теперь творили здесь, в полумраке подъезда, свое тихое, секретное искусство.
Эмоции, переполнявшие меня в эти моменты, были сложны и многослойны. Моя гордость была добытчика, созерцающего свои трофеи. Это была власть – ведь я один в целом подъезде обладал таким несметным богатством. Это был восторг первооткрывателя, разглядывающего диковинные иностранные шрифты и картинки. Но глубже, под всеми этими чувствами, пряталась тихая, светлая грусть. Грусть по этому незнакомому, красивому миру, который я держал в руках лишь в виде тонкой бумажки. Миру, который был таким красочным, но безвкусным и мимолётным, как сама жвачка, и таким же далёким. И на моем лице, взрослой мечты, которую я носил в своем золотом сердце.
— Мама права, — поддержал Руслан. — Могла бы даже своё дело открыть. Знаешь же всё от и до — закупки, персонал, кухня... — Он сделал паузу, глядя на её сомневающееся лицо. — Я бы помог. Первоначальные вложения... найдём.
Альбина невольно улыбнулась, смахнув скупую слезу. Она и правда забыла о той своей ипостаси — юной, амбициозной девочке, которая могла уговорить кого угодно и организовать что угодно. Забыла, зарыв этот образ под слоем питерского гламура, разочарований и бегства от самой себя.
— Мама права, — твёрдо поддержал Руслан. Он облокотился на стол, и его лицо стало серьёзным, деловым. — Ты могла бы даже своё дело открыть. Не чужое кафе обустраивать, а своё. С нуля. — Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде читалась не просто поддержка, а готовность вложить в это всё — силы, время, последние сбережения. — Знаешь же всю кухню изнутри — от закупок до маркетинга. Персонал, меню, клиентов... — Он сделал паузу, давая ей осознать масштаб. — Я бы помог. Всеми силами. И с ремонтом, и с документами... Первоначальные вложения... найдём. Как-нибудь.
В его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, такая глубокая, братская вера в её силы, что Альбина почувствовала, как камень страха и сомнений пошатнулся внутри. Она смотрела на него — на этого молчаливого, сильного мужчину с грубыми руками и усталыми глазами, который никогда не сомневался в ней, даже когда она сама в себе сомневалась. И впервые за долгое время она позволила себе помечтать.
— Представь, — мечтательно, почти шёпотом, сказала мама, и её взгляд ушёл куда-то вдаль, словно она уже видела эту картину. — Своё кафе. Уютное. С домашней выпечкой... С моим яблочным пирогом, с вишнёвым вареньем... — Она повернулась к Альбине, и глаза её блестели. — Я бы рецепты дала! Все! И варенье сама бы варила! У меня малиновое — все соседки всегда просили! Лучшее в городе!
Альбина смотрела то на маму, сияющую от счастья и внезапно вернувшейся ясности, то на брата, смотрящего на неё с гордостью и надеждой, и чувствовала, как старые раны, обиды и страхи начинают потихоньку отступать. Их место постепенно заполнялось чем-то новым — тёплым, светлым и волнующим. Это чувство было похоже на то, что она испытывала при открытии «Подсолнухов» в Питере, но в тысячу раз сильнее и... настоящее. Потому что здесь это было не просто работой, не способом убежать от себя, а продолжением семьи. Возможностью вписать свою строку в историю их рода, оставить свой след в городе, который она когда-то так яростно ненавидела и от которого бежала.
— Я... — её голос дрогнул, но на этот раз не от слёз, а от переполнявших её эмоций. Она сделала глубокий вдох. — Я могла бы... попробовать. — Она осторожно, как бы проверяя почву под ногами, высказала эту мысль вслух. — Сначала устроиться куда-то... присмотреться, изучить местную специфику, спрос... — Она уже мысленно прогоняла варианты, составляла в уме список потенциальных мест, продумывала стратегию разговора с работодателями.
— Вот и отлично! — Руслан ударил ладонью по столу так, что задребезжала посуда, и на его лице расплылась широкая, по-настоящему счастливая улыбка, которую Альбина видела впервые за многие годы. — Завтра же идёшь в «Весну»! Это у нас самое приличное заведение, в центре. С хозяином я учился — добряк, дело знает. Я ему звонок обеспечу!
Мама радостно захлопала в ладоши, словно маленькая девочка:
— Ой, а я завтра в библиотеку пойду! И к соседкам! Рецепты старые поищу! У меня там целая тетрадка с бабушкиными секретами должна быть! И спрошу, кто где какие торты любит!
Альбина смотрела на них — на маму, полную неиссякаемой энергии и счастья, на брата, смотрящего на неё с непоколебимой верой и готовностью бросить всё и помочь, — и чувствовала, как последние оковы страха и сомнений разжимаются. Старые обиды, казалось, растворялись в тёплом свете этого вечера, уступая место чему-то новому, сильному и настоящему.
— Знаете что? — сказала она вдруг, и её голос зазвучал твёрдо, уверенно, по-хозяйски. Та интонация, которую она вырабатывала годами в «Подсолнухах». — А почему бы и правда не открыть своё? Не сразу, конечно. Но... как цель.
Руслан улыбнулся ещё шире:
— «Мамины пироги». Как думаешь? Звучит?
— «Мамины пироги», — Альбина попробовала название на вкус. Оно было тёплым, уютным и бесконечно правильным. — Да. Мне очень нравится.
Мама прослезилась, но это были слёзы чистого, безоблачного счастья:
— Ой, детки мои родные... Вы у меня самые лучшие на свете...
Они просидели допоздна, забыв о времени. Самовар давно остыл, пирог был съеден, но энергия в комнате не иссякала. Они строили планы, рисовали в воображении меню, спорили об интерьере, придумывали названия для фирменных блюд, смеялись над неудачными идеями. И Альбина ловила себя на мысли, что впервые за долгое-долгое время будущее не пугало её своей туманностью и неизвестностью, а манило — новыми возможностями, новыми вызовами, новой жизнью, которая, оказывается, могла быть по-настоящему счастливой не где-то там, далеко, в чужом городе, а здесь, в этом старом доме, пахнущем яблочным пирогом и детством, с этими людьми, которые любили её такою, какая она есть.
И когда она позже ложилась спать в своей старой комнате, глядя на знакомый узор луны на потолке, она думала уже не о том, что потеряла, убегая, а о том, что обрела, вернувшись. Она мысленно составляла список первых шагов, и впервые за долгие годы засыпала не с чувством тоски и безысходности, а с лёгкой улыбкой на губах и с тихой, уверенной надеждой в сердце.
Рассказ построен на реальных событиях
Смотрите также:
Второе дыхание: как старая песня вернула маму к жизни и связала нас
Невидимые шрамы. Чья боль сильнее? Примирение с прошлым
Я всегда был не в кадре. Брат, который ждал маму по выходным, пока она жила с ними