Мужчины не плачут 3
Соня разложила нехитрую снедь прямо на платке — кусок сала, хлеб, пару луковиц. Разделила на три части, хотя Игнат отнекивался — неловко было есть чужое.
— Бери, не стесняйся, — Михаил подтолкнул к нему еду. — С бойцами делились последним, и тут своих обижать не станем.
— Своих? — Игнат поднял глаза.
— А как же, — кивнул Михаил. — Считай, земляки.
Игнат медленно жевал, чувствуя, как внутри разливается тепло от еды и от этих простых слов. Свои. Давно его никто так не называл.
— Так ты в Яблонево едешь? — спросила Соня, когда они поели. — А там тебя кто-нибудь ждет?
Игнат покачал головой:
— Никого. Дом разбомбили, жена с дочкой погибли.
— И куда ж ты там?
— Не знаю, — он впервые произнес это вслух. —На погосте их хоть проведаю. А дальше... не думал еще.
Михаил с Соней переглянулись. Что-то промелькнуло между ними — как бывает у людей, понимающих друг друга с полуслова.
— Слушай, Игнат, — Михаил придвинулся ближе, — а поехали с нами в Семеново? Отдохнешь, в себя придешь. Нога твоя подлечится. А там видно будет.
— Зачем вам лишняя обуза? — Игнат нахмурился. — Своих забот хватает.
— Не обуза ты, — твердо сказала Соня. — Человек. А людям сейчас помогать надо. Иначе как жить дальше?
Они еще долго говорили — вернее, говорили Михаил и Соня, а Игнат больше слушал. Постепенно внутри него что-то оттаивало — корка льда, образовавшаяся вокруг сердца за эти страшные месяцы после известия о гибели семьи.
Когда подали состав, Игнат уже знал, что поедет с ними. По крайней мере, до Семенова.
В теплушке было тесно и душно. Люди сидели впритык друг к другу, вещи громоздились под ногами и на верхних полках. Михаил помог Игнату забраться внутрь, нашел место у окна.
— Сиди, дыши, — сказал он. — А мы рядом устроимся.
Поезд тронулся, постепенно набирая ход. За окном проплывали разрушенные здания, воронки от бомб, покосившиеся столбы. Во йна оставила свои следы повсюду. Игнат смотрел на это и думал о том, как легко разрушить и как трудно потом восстанавливать — и дома, и жизни.
Соня достала из узелка вязание — какие-то детские носочки. Ловко мелькали спицы в ее руках. Заметив взгляд Игната, она улыбнулась:
— Для детдомовских вяжу. Много сирот сейчас, а зима скоро.
Ехали долго, с частыми остановками. Иногда поезд стоял часами на каких-то разъездах, пропуская встречные составы. Но никто не жаловался — люди привыкли к тяготам дороги. Раза два Михаил выходил на станциях, приносил кипяток в чайнике, и они пили чай, заваривая его прямо в кружках.
На конечной станции вышли под вечер. Небольшой городок, станционные постройки, разбитая дорога, ведущая к центру. Михаил помог Игнату спуститься, поддерживая под руку.
— До Семенова автобус ходит, — сказал он, оглядываясь. — Если повезет, сегодня успеем. А нет — переночуем где-нибудь здесь.
Повезло — старенький автобус уже стоял на площади перед станцией. Водитель, пожилой мужчина с пустым рукавом, курил, прислонившись к двери.
— До Семенова? — спросил Михаил.
— Туда, — кивнул водитель. — Через полчаса выезжаем. Как народу наберется.
— А до Яблонева отсюда далеко? — спросил Игнат тихо.
— Часа четыре пути, — ответил водитель. — Но туда автобус не ходит. Только с пересадкой. Да и мало что там осталось — сильно разбомбили поселок-то.
Соня взяла Игната за руку, словно боясь, что он передумает и останется здесь.
— Поехали с нами. Отдохнешь, а потом решишь, что делать.
Автобус трясся по разбитой дороге, подпрыгивая на каждой выбоине. Игнат сидел, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж — поля, перелески, деревушки с покосившимися избами. Война пощадила эти места, но бедность и разруха чувствовались во всем.
В Семеново приехали затемно. Городок встретил их темными улицами — электричество экономили, и фонари горели только в центре. Михаил уверенно вел их по знакомым улицам. Соня шла рядом с Игнатом, иногда придерживая его под локоть, когда нога особенно сильно болела.
— Вот и пришли, — сказал наконец Михаил, останавливаясь перед небольшим домом с палисад
Соня разложила нехитрую снедь — сало, хлеб, луковицы и яйца. Разделила на троих, хотя Игнат отнекивался.
— Бери, не стесняйся, — Михаил подтолкнул к нему еду. — На войне делились последним, а тут своих обижать не станем.
— Своих? — удивился Игнат.
— А как же, — кивнул Михаил. — Все мы теперь свои. Одна беда на всех была.
Они долго говорили — вернее, говорили Михаил и Соня, а Игнат больше слушал. Постепенно внутри него что-то оттаивало — корка льда, образовавшаяся после известия о гибели семьи.
Когда подали состав, Игнат уже знал, что поедет с ними. По крайней мере, до Семенова.
В теплушке было тесно. Михаил помог Игнату забраться внутрь, нашел место у окна. Поезд тронулся. За окном проплывали разрушенные здания, воронки от бомб. Игнат думал о том, как легко разрушить и как трудно восстанавливать — и дома, и жизни.
На конечной станции вышли под вечер. Михаил узнал у водителя автобуса, что до Яблонева можно добраться только завтра.
— Поехали с нами, — сказала Соня. — Отдохнешь, а потом решишь, что делать.
В Семеново приехали затемно. Михаил привел их к небольшому дому с палисадником.
— Наш дом. Не дворец, конечно, но крыша над головой есть.
Игнат провалился в сон, едва голова коснулась подушки. Впервые за долгое время он спал в настоящем доме, под крышей.
Первые дни прошли, как в тумане. Игнат спал много, просыпаясь только чтобы поесть. Соня кормила его простой, но сытной едой. Он пытался отказываться, но она только отмахивалась:
— Ешь, набирайся сил. Без здоровья какой из тебя работник будет?
Постепенно он начал помогать по хозяйству — колол дрова, чинил забор. Работал молча, упорно, пытаясь отблагодарить хозяев за приют.
— Я вам только мешаю, — сказал он однажды. — Пора собираться.
— Куда? — удивилась Соня. — В Яблонево? Так там ничего не осталось.
— Брось эти глупости, — Михаил нахмурился. — Никому ты не мешаешь. А насчет работы — сторож на фабрике нужен, ночная смена. Возьмут тебя, если хочешь.
Игнат хотел. Больше всего он хотел снова почувствовать себя нужным, а не жить на чужой доброте.
Он вышел на первое дежурство. Фабрика затихала к ночи. Игнат обходил территорию, проверял замки, следил за порядком. Нога болела, но он терпел.
Постепенно жизнь стала входить в колею. Игнат работал по ночам, днем помогал по хозяйству. Соседи привыкли к нему, здоровались, иногда просили помочь.
— Хороший ты мужик, — сказала как-то соседка. — Только глаза печальные. Горя много видел?
— Всякое бывало, — ответил он уклончиво.
Однажды вечером, возвращаясь с фабрики, он увидел Соню, ждущую Михаила у калитки. Игнат почувствовал острый укол в сердце. Так же когда-то ждала его Дуня. Он отвернулся и пошел в обход.
В ту ночь ему снилась Дуня — живая, со Светой на руках. Игнат проснулся в холодном поту и долго сидел, глядя в темноту.
Время начало отсчет новой жизни. Игнат продолжал работать сторожем, обходя фабрику по ночам. Нога болела меньше, но в холода ныла особенно сильно, напоминая о во йне, которая вроде бы закончилась, но на самом деле жила в каждом искалеченном теле, в каждой осиротевшей душе.
Утренние смены приходили рано, еще до рассвета. Женщины — молодые и постарше- кивали Игнату, здоровались. Некоторые даже шутили:
— Смотри, Игнат, не проспи смену! А то унесем что-нибудь, не заметишь!
Он улыбался в ответ, еще не привыкший к шуткам, к простому человеческому общению. Постепенно узнавал их истории — у кого муж погиб, у кого пропал без вести, кто так и не успел выйти замуж, а теперь на всех женихов не хватало.
— Что ж теперь, в омут головой? Детей растить надо, — говорила бойкая Клавдия, молодая вдова с двумя детьми..
Игнат смотрел на этих женщин и думал, что они сильнее его. Каждая потеряла не меньше, чем он, но продолжала жить, работать, даже улыбаться по утрам.
Однажды утром, когда он заканчивал обход, к нему подошел Михаил.
— Слушай, Игнат, выручи. У нас два станка встали, а механик захворал. Я один не управлюсь до обеда.
— Я же не разбираюсь в этом, — растерялся Игнат.
— А я покажу. Руки у тебя золотые, быстро поймешь.
И Игнат пошел. Михаил терпеливо объяснял, показывал, как работают шестеренки, что и куда крутить. К обеду они запустили оба станка.
— А ты способный, — Михаил хлопнул его по плечу. — Приходи завтра после смены, еще поучу. Глядишь, и перейдешь в механики, что сторожем-то прозябать.
С тех пор Игнат стал чаще бывать в цехах. Помогал Михаилу с ремонтом, учился, запоминал. Руки, привыкшие к тяжелой работе в литейном цехе, легко справлялись с инструментами, с деталями. Постепенно он стал понимать устройство станков, мог сам определить поломку.
— Толковый ты мужик, — говорил Михаил. — Таких сейчас не хватает. Я директору о тебе сказал, он подумывает тебя в штат механиков взять.
Игнат только кивал. Внутри росла уверенность – вот и он, глядишь, пригодится. Станет нужным, а это уже совсем другая песня получается.
На фабрике работала Вера — невысокая женщина лет тридцати, с темными волосами, забранными под платок, и спокойными карими глазами. Она работала за ткацким станком, который почему-то ломался чаще других.
— Опять я к вам, Игнат Васильевич, — говорила она, слегка улыбаясь. — Не везет мне со станком.
Михаил подмигивал за ее спиной, и Игнат неловко отводил глаза. Он понимал, что Вера приходит не только из-за станка. Замечал, как она смотрит, как задерживается рядом чуть дольше, чем нужно. Но внутри была пустота. Среди всех чувств не остывала только любовь к Дуне.
— Хорошая она баба, — сказал Михаил, когда они вместе возвращались с фабрики. — Муж под Сталинградом погиб. Одна живет, хозяйство держит. И к тебе, вижу, неравнодушна.
— Я не могу, — тихо ответил Игнат. — Не готов я.
Михаил не стал настаивать, только плечом дернул:
— Время лечит, Игнат. Всему свое время.
Но боль не утихала. По ночам Игнату снились Дуня и Светка. Иногда в этих снах они были живы, ждали его, и тогда он просыпался с радостью, которая тут же сменялась острой болью осознания. Иногда снилось, что они молча уходят, растворяются в дымке. И тогда он просыпался в холодном поту.
Однажды утром, за завтраком, Игнат сказал:
— Я в Яблонево поеду. Хочу увидеть... то, что осталось.
Соня отложила ложку, посмотрела на него внимательно:
— Уверен, что готов?
— Нет, — честно ответил он. — Но надо. Иначе не смогу дальше жить. Все время думаю: а вдруг ошибка? Вдруг они живы? Или хотя бы мо гилу найду, попрощаюсь по-человечески.
Михаил помолчал, потом кивнул:
— Я с тобой поеду. Одному тяжело будет.
— Не надо, — Игнат покачал головой. — Это мое... мое дело. Сам должен.
Соня молча собрала ему в дорогу узелок с едой. Михаил нашел старую, но крепкую трость — опираться.
— Возвращайся, — сказал он, пожимая Игнату руку на прощание. — Что бы там ни было, возвращайся. Ты здесь нужен.
Игнат кивнул, он написал заявление на неделю. Но совсем не исключал, что, возможно приедет за рассчетом. Он совсем не знал, что найдет в Яблонево и что будет делать дальше. Но чувствовал — пора в путь. Пора заглянуть в глаза прошлому, чтобы когда-нибудь увидеть будущее.
Автобус въехал в Яблонево ранним утром. Игнат вышел на главной площади и застыл, не узнавая родной городок. Где когда-то стояли добротные дома, теперь зияли пустоты или чернели обгоревшие остовы. Кое-где виднелись новые срубы, слышался стук топоров — жизнь понемногу возвращалась на пепелища.
Игнат медленно шел по знакомым улицам, опираясь на трость. Нога ныла от долгой дороги, но он не замечал боли. Взгляд жадно вбирал каждую деталь, пытаясь найти хоть что-то от прежнего Яблонева. Вот здесь была пекарня, а там клуб, где они с Дуней когда-то смотрели фильм «Чапаев» и Светка уснула у него на коленях...
На месте заводской проходной — груда кирпичей и покореженного металла. Но за ней уже возводили новые стены, сновали люди с тачками и носилками. Игнат постоял, вглядываясь в лица рабочих, но не узнал никого. Да и кто бы узнал его самого — осунувшегося, поседевшего, с глубокими морщинами на лбу?
Он свернул на свою улицу, и сердце заколотилось быстрее. Пять лет он не был здесь, но каждый камень, каждый поворот дороги помнил наизусть. Вот за этим углом должен быть их дом — маленький, с крыльцом и старой яблоней во дворе...
Но за углом была только почерневшая земля, обгоревшие бревна и одинокий печной столб, торчащий, словно обвиняющий перст. От яблони остался лишь обугленный пенек.
Игнат медленно подошел к тому, что осталось от его дома. Сел прямо на землю, не обращая внимания на больную ногу. Положил рядом трость. Долго сидел, глядя на пепелище, в голове крутились обрывки воспоминаний — вот здесь была кухня, тут они с Дуней спали, а в этом углу стояла Светкина кроватка...
— Господи, не может быть! Игнат? Игнат Васильич, ты ли это?
Он поднял голову на голос. Перед ним стояла пожилая женщина с морщинистым лицом и выцветшими глазами. В руках — ведро с водой.
— Тетя Сима? — неуверенно произнес он, вглядываясь в знакомые черты.
— Я, родимый, я! — она поставила ведро, присела рядом, всматриваясь в его лицо. — Живой! А мы уж думали... Столько времени прошло, вестей никаких...
— Я писал, — глухо ответил Игнат. — Все время писал. А потом мне сказали, что дом разбомбило, и все погибли.
Тетя Сима нахмурилась, покачала головой:
— Да, дом-то разбомбило, это правда. Страшный был налет, полулицы снесло. Мы в погребе тогда отсиделись, а когда вылезли — кругом пожары, крики... Сразу и не поняли, кто выжил, кто нет.
— А Дуня? — Игнат схватил старушку за руку, сжал так, что она поморщилась. — А Светка?
— Так вы что, не встретились? — тетя Сима смотрела на него с изумлением.
— С кем? — сердце Игната застучало так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди.
— С Дуней твоей и девчонкой! Они ж живы, Игнат!
Мир вокруг него на мгновение померк, потом снова обрел краски, но уже другие — яркие, почти невыносимые для глаз. Игнат смотрел на старушку, не в силах вымолвить ни слова.