Все части здесь
Нина вздрогнула, но не отняла руки. Наоборот — чуть крепче сжала его пальцы. Они оба замолчали, и в этом молчании было больше слов, чем могли бы вместить самые длинные речи.
Чарвак уже синел впереди, манил прохладой, но для них в тот миг существовало только это соединение рук — простое и решающее. Нина впервые за эти дни не обратила внимания на его красоту. Для нее сейчас решалось что-то более важное.
Глава 16
Нина оделась быстро, но в каждом движении была особая сосредоточенность, почти торжественность. Сначала она надела купальник и, задержав дыхание, встала перед большим зеркалом.
Из отражения на нее смотрела женщина уже немолодая, но сохранившая подтянутость, плавность линий, — все те годы дисциплины, утренней гимнастики и строгих привычек не прошли даром.
И все же в уголках глаз, в чертах лица, во взгляде самой на себя чувствовалось время, которое никак не скроешь, как ни старайся.
Сын несколько раз предлагал Нине обратиться за помощью к пластическим хирургам. Но их как огня боялась, а потому отвергала все предложения Евгения.
Сейчас, взглянув на себя, она чуть пожалела об этом, но тут же решила: будь что будет.
Она не скрывает от Николая свой возраст. А он, находясь в том же самом, должен понимать, что есть нечто, чего не избежать даже с помощью хирурга.
Это старость души, а Нина почувствовала здесь, в Юсупхоне, на берегу этого волшебного озера, что снова молода. Это ли не чудо?
Ее чуть волновало то, что Николай через несколько минут увидит ее в открытом купальнике, в почти беззащитном виде.
Мысль кольнула, смутила, но тут же Нина как будто одернула себя: ну и что? Он тоже не мальчишка, и я вовсе не хочу быть другой. Я — женщина в своем возрасте, и мне нечего прятать и тем более стыдиться.
Поверх купальника она накинула легкое голубое платье с едва заметной тонкой сероватой полоской, которое подчеркивало стройность, не привлекая лишнего внимания.
У зеркала подержала на голове соломенную шляпу, покрутилась, но потом сняла и аккуратно повязала светлый платок. Так было проще, искреннее, и как-то по-местному, что ли.
С платком в зеркале отразилась уже не та, что хочет понравиться, а та, которая просто живет и ничего не ждет. Нина улыбнулась самой себе — теперь это было именно то, что нужно.
И в этот момент она представила, как Николай, щурясь от солнца, поднимет глаза на нее — и в сердце вздрогнуло что-то тихое, забытое, почти девичье. Она улыбнулась — уже не себе, а этому воображаемому взгляду любимого мужчины.
Нина вышла во двор, и первое, что ощутила, — это взгляд Николая. Мужчина сидел на низкой скамеечке у молодой виноградной лозы, что уже успела обвить жердь, и поднял глаза.
Взгляд его был не торопливым, не любопытным, а именно восхищенным, будто в этот миг он впервые увидел ее по-настоящему.
Нина невольно замедлила шаг, будто сама себе дала передышку — справиться с тем жаром, что поднялся в груди. Ей нравился его взгляд.
— Василя! — позвала она, подойдя к хозяйскому дому. — Ты готова? Идем на Чарвак? Николай с нами.
Женщина вышла почти бегом, платок на голове, светлый халат, на ногах шлепанцы. Улыбнулась Коле, поздоровалась тихо, но уверенно. И вдруг, словно что-то вспомнив, хлопнула ладонью себя по лбу:
— Ай-ай, совсем вылетело из головы. У меня ведь дело… очень важное… никак не могу с вами. Простите, апа. Простите, Николай-ака.
Сказала — и тут же скрылась в доме, даже не дав Нине как-то отреагировать.
Николай едва заметно улыбнулся, чуть склонив голову, и отвел глаза в сторону, чтобы не выдать себя.
А Нина, наоборот, вся вспыхнула — слишком явной показалась ей наивная хитрость Васили: оставила их вдвоем, будто нарочно ткнула судьбу в плечо.
Николай развел руками:
— Ну что, пошли?
Нина кивнула.
Они вышли со двора и шагнули на тропинку, ведущую к дороге на Чарвак.
Сначала шли молча, даже не глядя друг на друга, но и не испытывая неловкости: будто не впервые оставались вдвоем.
Потом оба, не выдержав, заговорили разом и тут же рассмеялись, остановились, переглянулись, словно дети, которых застали на какой-то шалости.
Снова заговорили и снова вместе, почти хором, и опять рассмеялись. Нина, улыбаясь, чуть наклонила голову и сказала:
— Коль, давай ты первый.
Николай кашлянул в кулак, будто собираясь с духом, и сказал негромко, почти доверительно:
— Знаешь, Нина, все это время, как ты приехала, я ловлю себя на мысли: мне рядом с тобой удивительно спокойно. И тянет меня к тебе. Понимаешь? Будто я снова в детстве, когда мама была жива, когда все было просто и ясно. Только у тебя не материнская забота… у тебя другое. Уют и свет какой-то, что ли… не знаю… я пока не разобрался, — он улыбнулся и, чуть смутившись, добавил: — Прости, может, глупо звучит.
Он опустил взгляд на тропинку, боясь встретить ее глаза. Нина чуть замедлила шаг, вслушалась в его слова и тихо ответила:
— Нет, Коль, не глупо… — улыбнулась, — я ведь тоже это чувствую. С тобой спокойно. Легко. Как будто все, что давило, вдруг отошло в сторону. И даже больше! Легкость пришла какая-то прямо молодецкая.
Она повернула голову, посмотрела прямо на него и добавила почти шепотом:
— Спасибо тебе за это.
Николай, будто решившись, протянул руку — осторожно, словно боялся спугнуть птицу, взял ее ладонь в свою.
Нина вздрогнула, но не отняла руки. Наоборот — чуть крепче сжала его пальцы. Они оба замолчали, и в этом молчании было больше слов, чем могли бы вместить самые длинные речи.
Чарвак уже синел впереди, манил прохладой, но для них в тот миг существовало только это соединение рук — простое и решающее. Нина впервые за эти дни не обратила внимания на его красоту. Для нее сейчас решалось что-то более важное.
Когда они вышли на берег, Нина невольно замедлила шаг. Вот теперь она его заметила.
Чарвак расстилался перед ними — широкий, сияющий, как зеркало, обрамленный горами.
Николай быстро сбросил с себя рубашку и брюки, оставшись в плавках, и, оглянувшись, улыбнулся ей, призывая сделать то же самое — раздеться.
Но Нина стояла и не решалась. Она чувствовала, как колотится сердце, и понимала: сейчас придется снять платье, а под ним — лишь купальник, который, казалось, обнажал не тело, а саму ее жизнь со всеми годами, прожитыми и отпечатавшимися в морщинах, в складках и неровностях кожи.
Она тянула время: поправляла платок, разглядывала камешки под ногами, словно выбирала место, где удобнее будет оставить шлепанцы.
А внутри все спорило — одна часть хотела шагнуть в воду и забыть обо всем, другая сдерживала, шептала о возрасте, о взгляде мужчины рядом.
«Не господин ли Альцгеймер шутит со мной? Или что еще похлеще. Шизофрения. Так. Стоп! Всем молчать!» — крикнула она мысленно.
Николай стоял в двух шагах, улыбался, будто знал ее сомнения, но не торопил.
Нина глубоко вдохнула, собираясь с духом перед прыжком в пустоту. Пальцы легли на пуговицы платья, и она стала расстегивать их одну за другой — не спеша, почти церемонно, стараясь не выдавать дрожь. Ткань мягко соскользнула с плеч и повисла в руках, открыв ее фигуру в открытом купальнике.
Она боялась поднять глаза, боялась встретиться со взглядом Николая — и все же решилась.
Подняла — и не увидела в них ни тени насмешки, ни жалости. Только тепло и легкое изумление, как будто он смотрел не на женщину ее лет, а на ту самую Нину, что могла бы сейчас запрыгнуть к нему на спину и так верхом въехать в воду. Так они частенько делали с мужем в молодости.
— Ну… вот, — почти шепотом сказала она, будто оправдывалась.
Николай шагнул ближе, улыбнулся и протянул руку:
— Пойдем, — позвал он.
И в этом «пойдем» было больше поддержки, чем в сотне слов.
Татьяна Алимова