Философическая прогулка.
Люблю книги, которые дарят чувство освобождения и позволяют (хотя бы ненадолго) возвыситься над бытовухой и поразмышлять о чём-то серьёзном; книги, пробуждающие сознание от "апатического полусна" повседневной рутины и несущие в себе мощный заряд здорового критицизма, позволяющего взглянуть на окружающую действительность как бы со стороны.
Алексей Макушинский написал именно такую - интеллектуальную, философски-отстранённую, спокойную. Едва начав её читать, сразу же выпадаешь из колеса сансары тошнотворных новостей. И понимаешь, насколько же устал от поверхностной болтовни журналюг, глубокомысленного бреда политологов, экспертов и аналитиков, от различных самопровозглашенных гуру и учителей жизни, от нескончаемого гула этой гигантской фабрики глупостей и стереотипов.
Первое, на что обращаешь внимание, когда открываешь "Предместья мысли", - это оригинальный стиль автора. Длинные предложения с обилием скобок и уточняющих конструкций погружают в гипнотическое состояние. Это очень плавная, суггестивная проза, чем-то напоминающая прозу Зебальда (что уже отметили некоторые критики).
Книга насыщена философскими размышлениями о боге и человеческой свободе, о сущности религии, о смысле жизни и абсурдности мира, в который нас забросили без нашего согласия.
Вместе с автором мы отправляемся в Кламар, где в 1930-е годы жил Бердяев, чтобы оттуда проделать путь в Мёдон, куда русский философ ходил в гости к католическому мыслителю Жаку Маритену.
Прогулка по предместьям Парижа оборачивается для нас незабываемым путешествием по европейской культуре первой половины XX века с её религиозными и философскими поисками.
Макушинский увлекательно рассказывает о жизни и взглядах Бердяева, его экзальтированной жене Лидии, его спорах с Шестовым. Мы узнаём о философии и трагической судьбе учеников Шестова - Бенжамена Фондана и Рахили Беспаловой (имена не столь известные).
Один из ярких эпизодов книги связан с французским религиозным философом-томистом Жаком Маритеном и его супругой Раисой. В молодости Жак и Раиса поклялись друг другу покончить с собой, если в ближайшее время не найдут Истину. Они обретают её в католицизме и становятся его фанатичными приверженцами.
Автор считает, что глубинной причиной такого максимализма является страх перед абсурдом, перед "молчанием мира", а в попытках найти спасение через Бога он усматривает интеллектуальную трусость, отказ от разума и добровольное бегство от свободы.
Макушинский очень жестко проходится по религиозной философии и по религии в целом, считая её неспособной давать адекватные ответы на вопросы просвещённого, критически мыслящего эмансипированного современного человека.
Религия как социальный институт, т. е. церковь, смотрит на индивида как на представителя своего племени и навязывает ему своего племенного Бога, утверждая примат коллективизма над индивидуализмом. Если рассматривать её как духовную практику, то она в конечном итоге всё сводит к подчинению небесному правительству, которое, как и земное, будет карать за непослушание.
Религия не является источником наших представлений о личности как самостоятельной ценности. Личность - это продукт Просвещения, хрупкий цветок цивилизации, а религия, напротив, стремится эту личность подчинить сверхъестественному существу или растворить в нём.
Как писал немецкий моралист XVIII века Лихтенберг, "они не успокоятся, пока не отшлифуют нас до состояния китайцев". Так и религиозный монизм стремится "отшлифовать", унифицировать, умалить человека, стереть его индивидуальность. "Святые все причесаны одним гребнем".
И в то же время желание отделаться от своего "я", "освободиться от свободы", избавиться от бремени выбора и связанной с ним ответственности есть "глубочайшая потребность" людей слабых и зависимых, тех, которые не могут "полагать себя как цель и вообще полагать цели, опираясь на себя", говоря словами Ницше.
"Есть код культуры, принуждающий нас восхищаться всем этим, восхищаться святыми, отрекшимися от своего "я", подвижниками, приносящими себя в жертву. Я отказываю им в восхищении; порываю с этим культурным кодом, этими навыками безмыслия".
Особенно отвратительна Макушинскому французская религиозная мыслительница Симона Вейль. Её он считает "самой убийственной из всех самоубийственных фанатичек, святых и праведниц двадцатого века", а её знаменитую книгу "Тяжесть и благодать" называет "человеконенавистнической чепухой". И, положа руку на сердце, с ним трудно не согласиться.
Симона Вейль верила, что болезни, нищета, рабский труд, голод, пытки и убийства суть проявления "божественной любви". Богу будто бы нравится, когда мы разрушаем собственное "я" и "я" другого, поэтому нет ничего страшного, когда кто-то кого-то убивает, - Бог таким образом выражает свою любовь к самому себе, через наши действия.
"В её текстах и вправду чувствуется безумие, какое-то патологическое изуверство, помноженное на мегаломанию (что, впрочем, нередко случается), на трагикомическое убеждение, что сам Господь Бог вещает её устами и потому всё, что она говорит, истина, а кто думает иначе, должен быть если не прямо уничтожен, то предан суду (например, Жак Маритен, осмелившийся что-то такое сказать об античных философах, что ей не понравилось)".
Бог Симоны Вейль - это Бог-Нарцисс. В её концепции нет места не то что для человеческой свободы, но даже для самого человека. Личность для неё ничего не стоит по сравнению с отвлечённой, умозрительной идеей.
Её понимание Бога упраздняет жизнь - есть только самодостаточное божество, которому мы должны принести себя в жертву, отрешившись от всех привязанностей, от всего, что нам дорого. Мы должны разрушить себя морально и физически. Сама Симона Вейль, как известно, так и сделала.
Всякий деспотизм начинается с противостояния разуму. И неслучайно, подмечает Макушинский, иррациональный Бог Льва Шестова своей способностью отменять прошлое, делать бывшее небывшим, подозрительно напоминает Старшего Брата из оруэлловской антиутопии, а то и самого Сталина. "Был Ягода - нет Ягоды, был Ежов - съёжился..."
Отказ от разума означает отказ от свободы, а следовательно, и от личности.
Самого симпатичного и безвредного Бога, которого ещё можно как-то принять, придумал Николай Бердяев. Его Бог не управляет миром, но действует только "через свободу" и "открывает Себя в духовной высоте человека". У него "меньше власти, чем у полицейского".
Однако нужен ли кому-нибудь Бог, лишенный власти? И Бог ли это вообще? Автор делает вывод, что такое божество абсолютно бесполезно для социума, ибо
"Бог - это власть, и религия - это прежде всего о власти, потом и во вторую очередь - ещё о чём-нибудь (о душе и о спасении оной, что бы сие ни значило)".
Если Бердяев воспринял христианство "как эмансипацию", то Макушинский понимает эмансипацию как "эмансипацию в том числе и от христианства". При этом он видит в Бердяеве вернейшего союзника в борьбе за личность. Сам философ писал о себе в своей автобиографической книге "Самопознание":
"Свобода для меня первичнее бытия. Своеобразие моего философского типа прежде всего в том, что я положил в основание философии не бытие, а свободу..."
Вот за эту приверженность свободе Макушинский прощает Бердяеву все противоречия. Он много цитирует его письма и сочинения, так что перед нами вырисовывается духовный портрет философа - открытого и всегда готового к диалогу человека, которому был чужд догматизм.
Есть в книге мыслитель, которым Макушинский восхищается (и мы тоже), - это Альбер Камю с его концепцией "абсурдного человека". Суть её состоит в том, что человек только тогда по-настоящему свободен, когда осознаёт бессмысленность жизни.
Абсурдный человек не обманывается верой в Бога и надеждой на будущее. Для него существует только настоящее, в котором он осмысливает своё отчаяние, "додумывает" его до конца. И додумав, приходит к самому себе. Сознавая свою трагедию, человек преодолевает её. Принципиально важно, что Камю отводит главную роль разуму, а не вере.
Противостояние между разумом и верой, цивилизацией и архаикой, свободой и рабством, персонализмом и монизмом, индивидуализмом и коллективизмом, Западом и Востоком - магистральная тема книги, но не единственная.
Здесь есть и непосредственные впечатления от пешей прогулки по парижским предместьям, и краткие исторические экскурсы, связанные с этими местами, и яркие воспоминания автора о Москве 70-х, о давно ушедших друзьях молодости. А чего стоит блестящий филологический разбор цветаевского стихотворения! Это великолепные страницы.
Интересно читать о том, как автор пытается по-человечески понять своих героев, пристально вглядываясь в их трагичные судьбы. Подкупает его тактичность, интеллигентность, доброе отношение к миру и, главное, к людям. При всём его критическом настрое по отношению к Симоне Вейль и Маритену, он пишет о них с сочувствием, без ненависти и злобных насмешек.
"Предместья мысли" - книга, в которой можно дышать и жить. В ней просторно и вольно. Она "не жмёт". С Макушинским комфортно, потому что он не навязывает себя и ничего не проповедует. Он защищает идею свободы от посягательств вредоносных, но привлекательных доктрин. И тем самым отстаивает человеческое достоинство, утверждает ценность личности перед Богом, Историей и Государством.
"Лишь свобода должна быть сакрализирована, все ложные сакрализации, наполняющие историю, должны быть десакрализированы" (Николай Бердяев).
Автор: Дмитрий Гребенюк.
Подписывайтесь на канал, ставьте лайки и пишите комментарии!
Читайте также мои обзоры: