Мама Поля 3 Начало
Потянулись дни, наполненные тяжёлой работой, опасностью, коротким тревожным сном. Советская армия освобождала город за городом, деревню за деревней. Татьяна мечтала, что однажды они дойдут до её родных мест, и она узнает, что случилось с матерью и Алёшкой.
Каждое утро, просыпаясь в очередном полуразрушенном доме, в землянке или прямо на земле, укрывшись шинелью, Татьяна первым делом прикасалась к нагрудному карману гимнастёрки. Там, в маленьком самодельном мешочке, хранились письма из дома — потёртые, зачитанные до дыр, но бесценные.
Последнее письмо от матери пришло с большой задержкой, добиралось до адресата два месяца. Было это в том году. Письмо — короткое, тревожное, написанное наспех. Мать сообщала, что немцы совсем близко, что в районе уже летают немецкие самолеты, а председатель велел быть готовыми к эвакуации. «Но я, Танюша, никуда не поеду, — писала она. — Куда я от хозяйства? Да и ноги у меня совсем плохие стали, не дойду. Алёшку бы отправила, да разве ж он без меня поедет? Всё обойдётся, дочка. Не волнуйся за нас».
С тех пор — ни строчки. Татьяна писала каждую неделю, надеясь, что почта всё-таки доходит, что мама получает её письма, что просто не может ответить. Но с каждым днём надежда таяла.
В середине сентября их часть вместе с медсанбатом перебросили на другой участок фронта. Расположились в лесу, недалеко от передовой. Палатки поставили под деревьями, маскируя от немецкой авиации. Дни стояли холодные, дождливые. В такую пору приходилось особенно тяжело.
Под вечер Татьяну вызвали к начальству. Она, недоумевая по поводу причины, вошла в палатку.
Майор Лопатин, немолодой врач с седыми висками и глубокими морщинами вокруг глаз, достал из полевой сумки газету, развернул.
— Ты говорила, что из Михайловского района, верно?
— Да, — кивнула Татьяна. — Село Ольховка.
— Вот, почитай. Освободили её. Только освобождать было нечего, сожгли немцы деревню…
Татьяна впилась глазами в строчки. В газете говорилось о территориях, бывших под оккупацией. И о тех зверствах, что творили фашисты на родной земле.
Татьяна смотрела на майора глазами, полными тревоги и страха.
— Карпова, — майор положил тяжёлую руку ей на плечо. — Ты погоди пока горевать. Кто-то же остался цел.
— Может, они в эвакуации? — в голосе Татьяны звучала надежда. — Председатель говорил про эвакуацию...
— Возможно, — кивнул майор, - может и так. Ты надежду не теряй, напиши, глядишь, и ответ дождёшься.
Она вышла из палатки майора на ватных ногах. Сосны качались под порывами ветра, где-то далеко гудели самолёты, слышались голоса медсестёр, готовивших перевязочную к приёму раненых.
Татьяна дошла до края леса, прислонилась к шершавому стволу сосны. Перед глазами стояла родная деревня — с белёными хатами, с громкоголосыми гусями, которые шли к речке, веселыми ребятишками, что плескались в речке. И мать — в выцветшем ситцевом платье, с натруженными руками, с добрыми морщинками у глаз. И Алёшка — вихрастый, веснушчатый, вечно чумазый...
Слёзы хлынули внезапно, неудержимо. Татьяна сползла по стволу дерева на землю, закрыла лицо руками и зарыдала, сотрясаясь всем телом, давясь рыданиями, которые она так долго сдерживала. Плакала о матери, об Алёшке, об отце и Степане, о доме.
— Таня? Танюша...
Кто-то осторожно тронул её за плечо. Она подняла заплаканное лицо и увидела Зину — встревоженную, с бледными губами и полными сочувствия глазами.
— Что случилось, Танюша?
— Деревню мою сожгли, — глухо сказала Татьяна. — Немцы сожгли. Мать там была. И брат...
Зина присела рядом, обняла её за плечи.
— Может, они успели уйти, —предположила она. — Может, эвакуировались.
— Я тоже бы хотела на это надеяться. Но мама писала, что никуда не поедет, — покачала головой Татьяна. — А Алёшка без неё не пойдёт.
Она судорожно вздохнула, попыталась взять себя в руки.
— Я не знаю наверняка. Может, живы. Может...
Зина крепче обняла её, прижала к себе.
— Надейся, Таня. Надейся.
В тот же вечер Татьяна написала письмо домой — длинное, подробное, с указанием своего полевого адреса и просьбой ответить как можно скорее. «Дорогие мои мамочка и Алёшенька! Пишу вам в надежде, что письмо наконец-то дойдёт. Наши войска освободили наш район, и я каждый день жду от вас вестей...»
Она написала ещё несколько писем — соседям, председателю колхоза, учительнице, у которой Алёшка учился. Хоть кто-то да ответит, хоть кто-то расскажет о судьбе её семьи.
В ту ночь Татьяна не спала. Лежала, глядя в брезентовый потолок палатки, и представляла, как фашисты входят в их деревню, как мать и Алёшка прячутся в погребе, как потом их находят, выволакивают на улицу...
Нет, не могло такого быть. Наверняка они успели уйти. Или партизаны их спасли. Или...
К утру она почти убедила себя, что мать и брат живы. Нужно только дождаться от них весточки.
Утром начался бой, привезли много раненых. Работа захватила, не оставляя времени на размышления. Только вечером, оставшись одна, она достала из кармана старую фотографию — единственную, что взяла из дома. На ней вся семья: отец, мать, Степан, она сама и маленький Алёшка на руках у отца. Все улыбались счастливые, не знающие, что ждёт их впереди.
— Где вы? — прошептала Татьяна, проводя пальцем по родным лицам. — Живы ли?
Фронт продолжал наступать. Медсанбат менял дислокацию почти каждую неделю, двигаясь на запад вслед за нашими частями.
Вестей из дома пока не было. Она написала ещё несколько писем — соседям, председателю колхоза, учительнице, у которой Алёшка учился. Хоть кто-то да ответит, хоть кто-то расскажет о судьбе её семьи.
Ожидание растянулось на мучительные недели. Татьяна по десять раз на дню бегала к почтальону, встречала каждую машину, приезжавшую из штаба дивизии. Ничего.
В морозный февральский день, почтальон окликнул её:
— Татьяна Карпова! Тебе письмо!
Татьяна бросилась к нему, выхватила конверт из рук. Неровный, почти детский, почерк, незнакомый адрес отправителя. Дрожащими пальцами она развернула тетрадный листок в линейку.
«Здравствуй, Танечка! Пишет тебе соседка ваша, Аграфена Кузьминична. Получила твоё письмецо, насилу прочитала — глаза-то уж не те. Сынок мой младший, Колька, в школу ходит, он и помогает мне разобрать, что пишут...»
Первые строки Татьяна проглотила жадно, нетерпеливо. Дальше шли деревенские новости — кто вернулся, кто погиб, как тяжело жили при немцах. И только в самом конце, когда Татьяна уже начала думать, что о матери и брате ничего не будет сказано, она увидела:
«А про маму твою, Нину Степановну, и про Алёшку, братца твоего, вот что скажу, доченька. Горькая у меня для тебя весть. Нет их больше, сожгли их фашисты проклятые вместе с домом ...»
Буквы расплылись перед глазами. Татьяна пошатнулась, прислонилась к стволу сосны, чтобы не упасть. Воздуха не хватало, словно кто-то сдавил горло железными пальцами.
Письмо выпало из ослабевших пальцев. Мысли путались. Мамы и Алёшки больше нет. Никого не осталось. Вся семья...
— Таня? Что с тобой? — раздался встревоженный голос санитарки тети Раи.
Она подбежала, подхватила падающую Татьяну. Подняла письмо, пробежала глазами.
— Господи, — только и сказала, прижимая руку ко рту. — Танечка...
Татьяна сидела неподвижно, глядя в одну точку. Внутри было пусто, холодно и темно, как в заброшенном колодце. Ни слёз, ни криков — только пустота и черная, обжигающая ненависть.
— Убью, — прошептала она, сжимая кулаки. — Каждого немца — за маму, за Алёшку, за всех...
Рая обнимала её, что-то говорила, но слова не достигали сознания.
Перед глазами стояла страшная картина: их дом, объятый пламенем, мама, заслоняющая собой Алёшку, крики, треск горящего дерева...
Очнулась Татьяна уже в палатке медсанбата на кровати. Рядом сидела медсестра Мария Петровна, держала её руку, измеряя пульс.
— Очнулась, родная? — ласково спросила она. — Полежи, отдохни.
— Не могу лежать, — Татьяна попыталась встать. — Там раненые, работы много...
— Лежи, — строго сказала Мария Петровна. — Приказ майора. Сутки полного покоя.
Но покоя не было. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала всё та же картина: горящий дом, мать и брат, запертые внутри, безжалостные лица врагов...
К вечеру поднялся жар. Бредила, металась на узкой походной койке, звала маму и Алёшку, обещала спасти, вытащить из огня. Мария Петровна не отходила от неё, вытирала мокрое от пота лицо, поила водой с каплями валерьянки.
К утру жар спал. Татьяна лежала, глядя в потолок палатки. Теперь, когда горячка прошла, пришло ясное, холодное понимание: никого у неё больше нет. Ни дома, ни семьи. Ничего.
— Как ты, Танюша? — осторожно спросила Мария Петровна, присаживаясь на край койки.
— Нормально, — глухо ответила Татьяна. — Работать можно.
— Поплакала бы, — вздохнула медсестра. — Легче станет.
— Нет у меня больше слёз, — Татьяна отвернулась к стене. — Выплакала.
Следующие дни она работала как заведённая — с рассвета до темноты, без отдыха, без жалоб. Автоматически выполняла привычные действия: перевязки, уколы, помощь хирургу во время операций. Ни с кем не разговаривала, только по необходимости.
Даже с Зиной держалась отстранённо, словно выстроила вокруг себя невидимую стену. Только по ночам, когда никто не видел, доставала из кармана гимнастёрки потрёпанную фотографию семьи и подолгу смотрела на улыбающиеся лица. Это всё, что у неё осталось.
Февраль выдался снежным и морозным. Их часть, преследуя отступающего противника, совершала длительные переходы. Медсанбат двигался следом, останавливаясь в разрушенных деревнях и сёлах.
После особенно тяжёлого боя под Новоселками пришел приказ выдвигаться вперед. Часть медсанбата осталась отправлять раненых в госпиталь, остальные двинулись в путь. Переход был длинным, изнуряющим.
К ночи дошли до деревни.
Деревня оказалась большой, но полупустой — многие дома стояли с заколоченными окнами, занесённые снегом по самые крыши. В некоторых теплились огоньки.
Татьяну и Зину направили в самый крайний. Они постучали, дверь быстро открыли.
— Заходите, родимые, — женщина средних лет с повязанным вокруг головы тёплым платком держала керосиновую лампу. — Замёрзли небось?
В доме было тепло, пахло щами и хлебом.
— Заждались мы вас. Сказали, что к обеду будете, я похлебку сварила, — женщина засуетилась, расставляя на столе миски. — Меня Полиной Михайловной звать. А вы, значит, медицинские?
— Медсанбат, — кивнула Татьяна. — А Зина из связи. Мы – подружки.
— Не стесняйтесь. Снимайте свои шинели, идите к подтопку. Сейчас поедите горяченького, - Полина Михайловна всё хлопотала, все говорила, уделывала.
— Тут места хватит, - Полина Михайловна показала на широкую кровать у стены. — А я на печке посплю, мне не привыкать.
Зина и Татьяна переглянулись — такой роскоши, как настоящая кровать с периной и подушками, они не видели с тех пор, как ушли из дома.
— Спасибо вам, Полина Михайловна, — улыбнулась Зина. — Такой тёплый приём...
— А как же иначе? — пожала плечами хозяйка. — Все свои. Вон ты какая худенькая, — она окинула взглядом Татьяну. — Кожа да кости.
Щи оказались наваристыми, с капустой и мясом — такой еды они давно не пробовали. Татьяна сначала отказывалась, но Полина Михайловна настояла, подложила ей полную миску, сунула в руку большой ломоть хлеба.
— Ешь, дочка, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Силы-то нужны.
Что-то в её голосе, в этом «дочка», заставило Татьяну подчиниться. Она ела медленно, с непривычки боясь, что богатая пища не уляжется в отвыкшем от нормальной еды, желудке.