Мама Поля 4 Начало
После ужина девчонки залезли под одеяло и затихли. Тихое посапывание свидетельствовало о их быстром сне.
С утра печь уже топилась. Зина еще дремала, а Татьяна сидела, глядя на пляшущие язычки пламени.
— Не спится? — тихо спросила Полина Михайловна, присаживаясь рядом. — Тяжело, наверное, на войне-то девчонке.
Татьяна пожала плечами.
— Привыкаешь.
— Ко всему привыкает человек, — вздохнула хозяйка. — Вот и я привыкла одна жить. А раньше-то семья была...
Татьяна подняла глаза и только сейчас заметила фотографию на стене — молодой парень в военной форме, с открытым, улыбающимся лицом.
— Сын? — тихо спросила она.
— Ванечка мой, — Полина Михайловна поднялась, сняла фотографию, бережно провела пальцами по стеклу. — Единственный. Под Киевом погиб в сорок первом. Так и не увидела его больше.
В её голосе не было надрыва — только глубокая, выстраданная боль.
— А муж? — спросила Татьяна.
— Помер ещё до войны, — ответила Полина Михайловна. — Воспаление лёгких. Так и осталась я одна-одинёшенька на всём белом свете.
— И я одна, — вырвалось у Татьяны.
Полина Михайловна пристально посмотрела на неё.
— А родители где?
— Нет больше родителей, — глухо ответила Татьяна, отворачиваясь к огню. — И братьев тоже. Никого не осталось.
Она сама не поняла, как начала рассказывать — о довоенной жизни, о семье, о том, как ушли на фронт отец и Степан, как погибли мать и Алёшка... Слова лились потоком, словно прорвало плотину. И вместе со словами прорвались слёзы — горячие, жгучие, так долго сдерживаемые.
Полина Михайловна молча слушала, не перебивала. Только когда Татьяна, задыхаясь от рыданий, замолчала, она обняла её за плечи, прижала к себе, как ребёнка.
— Поплачь, поплачь, доченька, — прошептала она, гладя Татьяну по голове. — Выплачь своё горе. Оно со слезами уходит.
Они сидели так долго — немолодая женщина с натруженными руками и худенькая девушка-медсестра, обе потерявшие всё, что было дорого. Полина Михайловна тихо плакала, вспоминая своего Ванечку, и Татьяна, не в силах больше ни плакать, ни говорить.
Через какое-то время Полина Михайловна встала, подкинула дров в печь, помешала кашу, варившуюся в чугунке.
— Я, Танечка, так скажу, — заговорила она после паузы. — Жить надо. Назло всему — жить. И за себя и за них, - она кивнула в сторону фотографии сына. А ты мне письмецо напиши, я рада буду.
Татьяна достала из кармана гимнастёрки потрёпанный блокнот, записала адрес Полины Михайловны.
— Буду писать, — пообещала она, внезапно ощутив комок в горле. — Спасибо вам... за всё.
Полина Михайловна порывисто обняла её, прижала к груди, как ребёнка.
— Береги себя, доченька. И возвращайся живой, слышишь?
У Татьяны не было сил ответить — она только кивнула, часто моргая, чтобы сдержать подступающие слёзы. «Странно, думала она, забираясь в сани, всего один день провела у этой женщины, а расставаться так тяжело, словно с родным человеком».
Сани тронулись. Татьяна оглянулась — Полина Михайловна стояла на крыльце, маленькая, в наброшенной на плечи шали, и махала им вслед, пока фигурка её не скрылась за поворотом.
— Хорошая она, — вздохнула Зина, кутаясь в подаренные рукавицы. — Как мать родная.
— Да, — тихо согласилась Татьяна. — Как мать.
Через неделю, когда они добрались до места назначения, Татьяна написала первое письмо Полине Михайловне. Писала о дороге, о том, как помогли тёплые носки и рукавицы, как радовались все пирогу. О фронтовых буднях писала скупо, не желая тревожить немолодую женщину.
Ответ пришёл неожиданно быстро — видно, почта стала работать лучше по мере освобождения территорий. Полина Михайловна писала подробно о своей жизни, о деревенских новостях, о том, как ждёт весны и возможности посадить огород. В конце приписала: «Ты, Танюша, пиши мне почаще. Я твои письма жду, как праздника. Ты для меня теперь, как родная стала».
Эти слова тронули Татьяну до глубины души. Она перечитывала их снова и снова, и что-то тёплое, давно забытое шевелилось в сердце. Словно маленький огонёк среди выжженной пустыни.
С тех пор они переписывались регулярно. Полина Михайловна присылала ей нехитрые посылки — вязаные носки, сухари, горсть сушёной малины от простуды. Каждая такая посылка была для Татьяны маленьким чудом, напоминанием о том, что где-то есть человек, который о ней заботится.
Когда Татьяна была ранена осколком в плечо, Полина Михайловна словно почувствовала это — прислала письмо, полное тревоги: «Сердце за тебя болит, доченька. Снился мне сон тревожный. Ты уж напиши скорее, что с тобой всё в порядке».
Татьяна не стала скрывать ранение, но написала, что оно лёгкое, беспокоиться не о чем. В ответ получила посылку с баночкой той самой травяной мази и настоящим довоенным чаем — крохотный свёрток, завёрнутый в газету.
«Это Ванечкин чай, — писала Полина Михайловна. — Берегла на чёрный день. Пей на здоровье, пусть силы прибавляются».
Письма от Полины Михайловны стали для неё тем, что держало на плаву в самые тяжёлые времена. Когда погибла подруга-санинструктор, когда чуть не умер от заражения крови молоденький лейтенант, которого она три дня выхаживала без сна, когда самой казалось, что больше не выдержит — она перечитывала эти письма, написанные крупным, старательным почерком, и находила в себе силы жить дальше.
Полина Михайловна писала ей, как матери пишут дочерям — с заботой, с тревогой, с лаской. «Береги себя, Танюшенька», «Не простудись, доченька», «Я каждый вечер молюсь за тебя» — эти простые слова согревали сердце Татьяны в промёрзших блиндажах, в разрушенных домах, в сырых окопах.
А потом наступил май 1945 года. Их медсанбат находился тогда в предместье Вены. Город, несмотря на разрушения, был прекрасен — цвела сирень, яблони укрылись нежным розовым цветом, и воздух был напоен ароматами весны.
Известие о Победе пришло ранним утром. Сначала не поверили — слишком долго ждали, слишком много было ложных надежд. Но когда в воздух наполнился этим самым желанным словом «Победа», всё вокруг взорвалось ликованием.
Люди обнимались, плакали, смеялись. Кто-то играл на гармони, кто-то танцевал прямо на улице. Незнакомые обнимали друг друга, радовались.
Татьяна стояла на крыльце госпиталя, глядя на это море радости, и чувствовала странное оцепенение. Конец. Всё кончилось. Они победили. Но что теперь? Куда идти, что делать? Семьи нет, дома нет. Ничего нет.
— Танька! — Зина, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, повисла у неё на шее. — Победа! Слышишь? По-бе-да!
— Слышу, — улыбнулась Татьяна, обнимая подругу. — Поздравляю, Зинуш.
— А я домой поеду! — Зина кружилась по крыльцу, раскинув руки. — К маме, к сестрёнкам! Они там меня заждались совсем!
— Счастливая, — тихо сказала Татьяна.
Зина остановилась, внимательно посмотрела на подругу.
— Тань, а ты чего такая... не радуешься?
— Радуюсь, — Татьяна пожала плечами. — Конечно, радуюсь.
— Врёшь ведь, — Зина взяла её за руки. — Что случилось?
— Ничего, — Татьяна отвернулась, глядя на цветущий сад за госпиталем. — Просто думаю... куда мне теперь.
— В каком смысле?
— Ну... все домой поедут. А мне... некуда.
Зина замолчала, закусив губу. Потом вдруг просияла:
— А к Полине Михайловне? Она же тебе почти как мать! Столько писем, посылок... Она наверняка обрадуется!
Татьяна покачала головой.
— Одно дело письма писать, Зин. И совсем другое — жить вместе. Может, я ей в тягость буду? Она меня идеализирует, может быть. А в жизни-то я разная бываю...
— Глупости! — отрезала Зина. — Я по её письмам вижу — она тебя, как родную любит. И ты её любишь. Чего мудрить-то? Поезжай к ней!
— Не знаю, — Татьяна нерешительно пожала плечами. — Может, для начала в гости? Посмотрю, как она...
— Вот именно! — Зина схватила её за плечи. — Съезди сначала в гости. Ничем не рискуешь. Не понравится — уедешь.
— Ты права, — Татьяна слабо улыбнулась. — Напишу ей, что хочу приехать. Посмотрим, что ответит.
Ответ пришёл через две недели — взволнованный, полный радости: «Танечка, доченька! Как же я рада, что ты приедешь! Жду не дождусь, каждый день на дорогу смотрю. Комнатку тебе приготовила, занавески новые повесила. Приезжай, родная, я так соскучилась!»
Демобилизация затянулась — медиков не спешили отпускать, ведь работы всё ещё было много. Раненые продолжали поступать — последствия войны, мины, неразорвавшиеся снаряды. Только в конце июня Татьяну наконец отпустили домой.
Дом. Странно было произносить это слово, думая о месте, где она провела всего один день. И всё же, пока поезд громыхал по восстанавливаемым мостам и рельсам, она ловила себя на мысли, что едет именно домой.
От станции до деревни Татьяна шла пешком — попутных машин не было, а ждать автобус не хотелось. Дорога вилась между полей, поднималась на пологий холм, спускалась к реке. Июньское солнце припекало, в траве стрекотали кузнечики, пахло мёдом и горячей пылью.
Татьяна шла неторопливо, с непривычки уставая от тяжёлого вещмешка. Демобилизационные документы, несколько фотографий, смена белья, подарок Полине Михайловне — отрез ситца, добытый Зиной по какой-то только ей ведомой схеме, — всё это оттягивало плечо. Но на душе было легко, несмотря на неизвестность впереди.
Деревня показалась за поворотом дороги. Татьяна замедлила шаг, вглядываясь в знакомые очертания дома на окраине. Сердце заколотилось чаще.
Что, если Полина Михайловна разочаруется, увидев её? Что, если за прошедшие месяцы она переменила своё отношение? Что, если...
— Танюшка! — пронзительный женский крик заставил её поднять голову. — Таня! Доченька!
Полина Михайловна бежала к ней по дороге, раскинув руки, смешно переваливаясь с боку на бок, как большая птица. Платок сбился на сторону, из-под него выбились седеющие пряди, лицо раскраснелось от бега и волнения.
— Приехала! Дождалась я тебя! — Полина Михайловна обняла Татьяну, прижала к себе с неожиданной силой. — Господи, худая-то какая! Одни косточки! Ничего, откормим, отпоим!
Татьяна прижалась к её плечу, вдыхая родной запах домашнего хлеба и сухих трав, почувствовала, как по щекам текут слёзы. Но это были другие слёзы — не горькие, а светлые, очищающие.
— Полина Михайловна... — только и смогла выговорить она.
— Пойдём, пойдём домой, — Полина Михайловна взяла у неё вещмешок, закинула себе за плечо, обняла Татьяну за талию. — Я там такого наготовила! Щи, пироги, окрошка — всё, как ты любишь!
— Откуда вы знаете, что я люблю? — улыбнулась сквозь слёзы Татьяна.
— А я сердцем чую, — серьёзно ответила Полина Михайловна. — Ты мне письма писала, я между строк читала. Вот и поняла, чего душа твоя просит.
В доме пахло пирогами, чистотой и какими-то травами. Всё сияло, как в праздник — вымытые до блеска полы, накрахмаленные занавески, начищенный самовар на столе.
— Вот твоя комната, — Полина Михайловна распахнула дверь в маленькую, но светлую горенку. — Тут Ванечка жил. Я всё перестирала, перечистила. Располагайся, доченька.
На кровати, застеленной покрывалом, лежала вышитая подушка. На столе — букет полевых цветов в глиняном кувшине. На стене — вышитый рушник с птицами и цветами.
— Как красиво, — прошептала Татьяна, оглядываясь. — Вы для меня всё это?..
— А для кого же ещё? — Полина Михайловна ласково погладила её по голове. — Ты переодевайся, отдыхай с дороги, а я на стол накрою.