Лето 1941-го. Татьяна сидела на лавочке у крыльца, задумчиво перелистывая страницы учебника по анатомии. Обычно ей нравилось разбираться в сложных названиях костей и мышц, представлять, как однажды она будет лечить людей, возвращать им здоровье. Но сегодня буквы никак не складывались в слова — мысли то и дело улетали к предстоящей практике в районной больнице. Медучилище, где она училась второй год, выпускало знающих фельдшеров, ценившихся в окрестных деревнях на вес золота.
Июньское солнце клонилось уже к закату, нежно ласкало её загорелые плечи. Над головой шелестела листва старой яблони, роняя редкие тени на страницы. Из открытого окна доносился звон посуды — мать, Нина, готовила ужин к возвращению отца с поля.
— Таня, брось ты свои книжки хоть на минуту! — крикнула из окна Нина. — Помоги картошку почистить.
Мать у Татьяны была статная, с крепкими руками и добрыми, чуть усталыми глазами. Скрипнув половицами, Татьяна поднялась на крыльцо. Отложив учебник, она вошла в прохладную горницу, наполненную запахами хлеба и укропа.
— Сейчас, мам, — Татьяна поправила выбившуюся из косы прядь и подошла к столу.
Мать посмотрела на дочь с любовью и гордостью. Её Танюша выросла красавицей — высокая, статная, с умными карими глазами и характером — добрым, но упрямым.
— В кого только ты такая уродилась? Всё время торчишь в книжках, да в учёбе, — вздохнула мать, но в голосе её слышалась не укоризна, а восхищение.
— В деда Савелия, — усмехнулась Татьяна, принимаясь за картошку. — Ты же сама рассказывала, что он лекарем был.
— Был, — кивнула мать. — И людей лечил, и скотину. Руки у него золотые были.
За окном послышался скрип калитки и громкий молодой голос:
— Мам, там отец с поля идёт! И Степан с ним!
В дверях появился Алёшка — младший брат Татьяны, веснушчатый и шустрый, с вечно разорванными штанами и неизменной улыбкой на лице.
— Умойся хоть, — попыталась строго сказать мать, но глаза её смеялись. — Ишь, весь перемазался. Опять в речке лазил?
— Мы со Стёпкой Мироновым раков ловили, — гордо сообщил Алёшка, деловито встав у рукомойника.
— Наловил? — поинтересовалась Татьяна.
— А то! — Алёшка гордо выпятил грудь. — Полведра. Стёпка наш их сейчас домой несёт.
Через минуту во дворе послышались тяжёлые шаги, и в избу вошли отец и старший брат. Отец — высокий, широкоплечий, с усталым, но довольным лицом — снял кепку и провёл рукой по седеющим волосам.
— Ну что, хозяйка, принимай работников, — улыбнулся он матери.
Степан, похожий на отца, как две капли воды, только моложе и стройнее, поставил ведро с раками у порога.
— Пусть постоят пока в воде, а вечером сварим, — сказал он, подмигнув Алёшке.
Татьяна наблюдала за своей семьёй с тихой радостью. Каждый вечер они собирались вот так, за одним столом, усталые, но счастливые. Отец рассказывал о колхозных делах, мать хлопотала по хозяйству, братья подтрунивали друг над другом.
— Ну, рассказывай, учёная, — обратился отец к Татьяне, когда семья уселась за стол. — Как там твоя наука?
— Экзамены на отлично сдала, — тихо ответила Татьяна, зардевшись. — На практику в районную больницу пойду.
— Гордость ты наша, — отец потрепал её по голове, как в детстве. — Первая в роду с образованием будешь.
— А меня возьмёшь зубы лечить? — подал голос Алёшка. — У меня вон, гляди, шатается!
Все засмеялись, глядя, как мальчишка открыл рот.
— Погоди, сам выпадет, — улыбнулась Татьяна. — А вырастет коренной — обязательно посмотрю.
Степан, молчаливый и серьёзный, поддел хлебом густую сметану и задумчиво произнёс:
— Кондрат вчера из города приехал, ему дядька военный говорил, что кругом в мире неспокойно. Как бы не было чего.
Мать вскинула на него тревожный взгляд, но промолчала. Отец нахмурился, желваки заходили на его скулах.
— Ну и пусть там себе воюют, — сказал он наконец. — Нас это не касается. У нас с Германией договор.
— Кондрат говорит, что всё равно воевать будем, — упрямо возразил Степан. — Немцы, говорит, только и ждут момента.
— Разговоры! — отрезал отец. — Хлеб растить надо, а не о войне судачить.
Разговор перешёл на колхозные дела, на начавшийся сенокос. Татьяна слушала вполуха, думая о своём. Ей представлялось, как она в белом халате ходит по палатам, как благодарно смотрят на неё выздоравливающие пациенты.
После ужина семья вышла на крыльцо. Летние сумерки медленно опускались на деревню. Где-то за речкой играла гармонь, доносились девичьи голоса. Степан тоскливо посмотрел в ту сторону.
— Иди, — подтолкнул его отец. — Молодость не вернёшь.
Степан неловко улыбнулся. Быстро юркнул домой переодеть рубаху, зашагал к калитке. Алёшка побежал следом, выпрашивая разрешение пойти с ним, но получил щелбан и вернулся на крыльцо, обиженно сопя.
— И ты бы сходила, — сказала мать Татьяне. — Чего всё над книжками сидишь?
— Завтра, — отмахнулась Татьяна. — У меня ещё анатомия не доучена.
Спать легли рано — завтра предстоял трудный день. Отец с матерью ушли в свою комнату, Алёшка сопел на печке, а Татьяна еще долго сидела у окна, глядя на звёзды и мечтая о будущем.
Июньское утро было ясным, безоблачным. Таня открыла глаза и по тому, как солнечные зайчики дрожали на стене поняла, что время уже много. Мать ее не будила. Воскресенье. Она уже напекла пирогов с луком и сдобных булок.
Во дворе заливисто кукарекал петух, ему вторили соседские. Где-то мычала корова, слышались голоса — деревня давно проснулась, был обычный летний день.
Они сидели за столом всей семьёй, когда в избу вбежал Ванька Прохоров.
— Дядя Иван! Вы чего сидите?! — выпалил он, задыхаясь. —Война!
Мать охнула, прижав ладонь ко рту. Степан медленно поднялся, лицо его побелело и как будто сразу повзрослело.
— Какая ещё война? — нахмурился отец, отодвигая недоеденный пирог. — С кем?
— Немцы напали! Бомбят наши города! — Ванька говорил отрывисто, глотая слова. Поспешил бежать дальше.
Татьяна не помнила, как они дошли до сельсовета. Всё смешалось — тревожные лица односельчан, гул голосов, тихий плач женщин. Представитель района стоял на крыльце, бледный, с трясущимися руками, держа какую-то бумагу.
— Товарищи! — начал он осипшим голосом. — Сегодня в четыре часа утра без объявления войны германские войска напали на нашу страну...
Дальше Татьяна слушала, как в тумане. Враг бомбит города... Наши войска оказывают сопротивление... Мобилизация... Все на защиту Родины...
Слова складывались в предложения, но смысл никак не хотел укладываться в голове. Война? Но как же так? Ещё вчера они обсуждали, где начнут косить, Степан ходил на гулянье, а отец говорил, что всё это только разговоры...
Но на лицах мужчин Татьяна видела суровую решимость. Мужчина зачитывал список — кто получит сейчас повестки. Среди первых прозвучало имя отца.
— Пошли домой, — тихо сказал отец, обнимая за плечи оцепеневшую мать. — Собираться надо.
Деревня плакала. Из распахнутых окон доносились женские причитания, детский плач, резкие мужские голоса. Небо, такое ясное с утра, затянулось тучами, словно сама природа отзывалась на людское горе.
Дома мать молча достала вещевой мешок — тот самый, с которым отец каждую осень ходил на охоту. Руки её дрожали, но она не плакала. Только губы беззвучно шевелились — не то в молитве, не то в проклятии врагов.
Татьяна помогала укладывать нехитрые пожитки — смену белья, портянки, кисет с махоркой, иголку с нитками. Степан сидел за столом, беспрестанно теребя ремень.
— Таня, — отец отозвал её в сторону, пока мать возилась с мешком. — Ты у нас самая разумная. На тебя надежда. Мать береги и Алёшку.
— Пап, — только и смогла выдавить Татьяна, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Выучишься на фельдшера, будешь людям помогать, — продолжал отец, глядя куда-то поверх её головы. — И мать поддержишь. Она хоть и крепкая с виду, а сердцем слабая.
Алёшка прижался к отцу, обхватив его за пояс. Маленький, растерянный, он ещё не понимал до конца, что происходит, но детским чутьём угадывал беду.
— Ты скоро вернёшься, пап? — спросил он, заглядывая отцу в глаза.
— Конечно, — отец взъерошил ему волосы. — Вот только прогоним немца, и вернусь.
Степан медленно поднял голову.
— Я завтра же в военкомат пойду, — сказал он твёрдо. — Не стану ждать повестки.
— Куда тебе? — вскинулась мать. — Молодой ещё!
— Все идут, и я пойду, — упрямо мотнул головой Степан, удивительно похожий на отца в этот момент.
Мать только головой покачала, а потом неожиданно перекрестила их обоих. Она не была особо набожной, но сейчас, видно, решила призвать все силы, которые могли бы защитить её мужчин.
Вечером отец ходил по дому, словно прощаясь с каждым углом. Присел на лавку, погладил рукой столешницу, выструганную им самим много лет назад. Вышел во двор, долго стоял, обозревая хозяйство. Корова, словно чувствуя неладное, тревожно мычала в хлеву.
В ту ночь в доме никто не спал. Мать с отцом шептались о чём-то в своей комнате. Степан сидел на крыльце, куря одну самокрутку за другой. Алёшка, всхлипывая, прижимался к Татьяне.
— Тань, а они правда скоро вернутся? — спрашивал он, глядя на сестру заплаканными глазами.
— Правда, — отвечала Татьяна, сама с трудом веря своим словам. — Вот увидишь, наши быстро немцев разобьют.
Утром, когда первые лучи солнца коснулись крыш, вся деревня высыпала к сельсовету. Женщины плакали, дети жались к матерям, старики хмуро качали головами. Мужчины - призывники стояли отдельной группой — молчаливые, собранные, с котомками за плечами.
— Ну, прощайте, — отец обнял мать, поцеловал в мокрые от слёз щёки. — Береги себя.
Степан стоял рядом, прямой, как струна, стиснув зубы так, что на скулах выступили желваки. Он порывался идти с отцом, но в военкомате ему сказали ждать своей очереди.
— Я через неделю следом пойду, — сказал он отцу. — Обещали сразу принять.
— Не торопись, — отец положил руку ему на плечо. — Успеешь ещё навоеваться.
Он обнял Татьяну, шепнул ей на ухо:
— Помни, что я сказал. На тебя надеюсь.
Алёшку он подхватил на руки, подбросил вверх, как в детстве, поймал и крепко прижал к себе.
— Сынок, ты за главного мужика в доме остаёшься. Мать с сестрой береги.
По команде председателя мужчины построились и двинулись к околице, где их ждали подводы. Женщины пошли следом, причитая и утирая слёзы. Старый учитель Семён Маркович, заиграл на гармони «Прощание славянки». Мелодия плыла над деревней, то взлетая ввысь, то опускаясь, как раненая птица.
Татьяна смотрела вслед уходящим и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Кончилась беззаботная юность, кончилась мирная жизнь. Впереди была неизвестность, полная тревог и лишений
**
Июльское солнце нещадно палило, выжигая последнюю влагу из потрескавшейся земли. Воздух, напитанный зноем, казался густым и тягучим. Татьяна шла по пыльной деревенской дороге, прижимая к груди сложенный вчетверо листок бумаги. Повестка из районного военкомата жгла руки сильнее солнечных лучей.
Степан ушёл неделю назад. Собрался быстро, словно только и ждал этого момента. Мать украдкой вытирала слёзы, собирая ему котомку, а он всё повторял: «Не волнуйся, мам, я ещё фрицам покажу». Молодой, крепкий, с ясными глазами, он верил, что вернётся, и заставлял верить в это других.
От отца приходили редкие письма. Писал коротко, суховато, без подробностей. Сообщал с дороги, что жив-здоров, беспокоиться не надо, скоро Красная Армия погонит немца обратно. Письмо заканчивал: «Целую всех, берегите себя».
А теперь и её, Татьянин, черёд пришёл.
Мать встретила новость молча. Только побелела вся, осунулась, как будто за одну минуту постарела на десять лет.
— И тебя забирают, — произнесла она после долгого молчания. — Как же так? Ты ведь ещё учишься...
— Медсёстры нужны, мам, — Татьяна обняла мать за плечи. — Раненых много, а медработников не хватает.
— Девчонка ведь ещё, — мать покачала головой, словно разговаривая сама с собой. — Куда тебя такую...
— Я справлюсь, — твёрдо сказала Татьяна, удивляясь собственному спокойствию. — Я же училась. И людям помогу, и отца с Степаном, может, там встречу.
Алёшка, услышав новость, разревелся, уткнувшись лицом в подушку.
— Все уходят, все! — кричал он сквозь слёзы. — Сначала папка, потом Стёпка, теперь ты!
Таня села рядом, погладила его вздрагивающие плечи.
— Я буду писать, Алёшенька. Часто-часто. И вернусь обязательно.
— Обещаешь? — он поднял на неё заплаканное лицо.
— Обещаю, — кивнула Татьяна, чувствуя, как предательски дрожат губы.
В тот вечер она долго сидела на крыльце, глядя на звёздное небо. Где-то там, под этими же звёздами, были сейчас отец и Степан. Живы ли? Здоровы ли? Мысли путались, сердце щемило от предчувствия долгой разлуки.
Утром в дом постучал председатель.
— Собирайся, Татьяна, — сказал он, переминаясь с ноги на ногу. — Подвода будет через час. До райцентра подброшу, а там на поезд посадим.
Мать суетилась, укладывая в холщовую сумку нехитрые пожитки — смену белья, кусок мыла, завёрнутый в чистую тряпицу, лепёшки.
— Возьми-ка вот, — она протянула дочери маленький образок, завёрнутый в чистый платочек. — Бабка твоя, царствие ей небесное, благословила меня им, когда я замуж выходила. Теперь тебе передаю. Пусть хранит.
Татьяна молча приняла реликвию, спрятала за пазуху. Она не была особо верующей, но материнское благословение отвергнуть не могла.
С улицы послышался шум — приехала подвода. Председатель деликатно покашливал у порога, давая время на прощание.
— Ну что, дочка, с Богом, — мать перекрестила Татьяну, крепко обняла, прижимая к себе.
Алёшка вцепился в сестру, как маленький. Татьяна гладила его вихрастую голову, шептала какие-то утешения, сама не понимая, что говорит.
— Я с вами поеду, — вдруг решительно заявила мать. — До самого вокзала провожу.
— А хозяйство? — неуверенно возразила Татьяна.
— Соседка Аграфена присмотрит, — отрезала мать. — А Алёшка ей поможет.
Мальчик шмыгнул носом, но выпрямился, стараясь выглядеть взрослее.
— Я всё сделаю, мам. И корову загоню, и кур накормлю.
Подвода тронулась, поднимая клубы пыли. Деревня провожала Татьяну печальными взглядами. Женщины крестили её вслед, старики хмуро кивали, дети бежали за телегой, пока не выбились из сил.
Дорога до райцентра заняла три часа. Мать и Татьяна молчали, слов не находилось. Мать смотрела на дочь и украдкой вытирала слёзы краешком платка, Татьяна делала вид, что не замечает.
Вокзал встретил их гулом голосов, суетой, лязгом вагонных сцепок. Повсюду были военные — кто-то уезжал на фронт, кто-то возвращался после ранения. Медсёстры в белых косынках деловито сновали среди носилок с ранеными.
Представитель военкомата оказался немолодым усталым человеком с глубокими морщинами на лбу.
— Карпова? — он мельком глянул на документы Татьяны. — Хорошо. Определим в медсанбат. Поезд через сорок минут. Вон там, — он кивнул в сторону дальнего пути, — состав формируется.
Мать и дочь отошли в сторонку от толпы. Времени оставалось так мало.
— Ты пиши, слышишь? — повторяла мать, держа дочь за руку. — Хоть строчку, но каждый день.
— Буду, мам, — кивала Татьяна. — И ты пиши. Про отца, про Степана, если весточка придёт. Про деревню нашу, про Алёшку...
Они поспешили к составу. Там уже объявили посадку. Вокруг засуетились, забегали.
— Ну, мам, прощай, — она крепко обняла мать. — Не плачь, слышишь? Всё будет хорошо. Мы победим, и я вернусь.
Мать судорожно перекрестила её, поцеловала в лоб.
— Иди, доченька. Храни тебя Господь.
Татьяна шла к поезду, чувствуя спиной материнский взгляд. «Не оборачивайся,- говорила она себе,- не оборачивайся, иначе расплачешься». Но у самого вагона не выдержала, оглянулась. Мать стояла там же, маленькая, жалкая, одинокая.
Если вам понравился рассказ, подписывайтесь и ставьте лайки
По этой ссылке я тоже публикую свои рассказы: https://t.me/+Gtlo_ZB9JktiMDM6